«Прекрасное Далеко» Беккерман

even smaller

Вашему вниманию предлагается роман в двух частях под названием «Прекрасное Далеко». Автор книги, взявший псевдоним Беккерман, писал эту книгу в городе Владивостоке и Хабаровске в 2008-2010  годах. Примерно через полтора года после окончания работы над романом автор погиб во время недолгого пребывания в городе Марселе.

Автор опубликовал свое произведение на proza.ru, там текст лежит и поныне, но во-первых там через пару годочков после публикации купировали все обсценности,  а во-вторых  — куча опечаток и ошибок.  Вариант представленный здесь посильно откорректирован, но слова те же, никакой редактуры не проводилось.

 

 

 

 

 

 

Посвящение: идут все на хуй.

 

 

 

 

 

первая

часть

 

 

 

 

 

Вот теперь ты поистине проебал все на свете.
Спокойной ночи.

Мартин Миллар

«Добрые феечки Нью-Йорка»

 

 

Глава 1

 

Внутри каждого из нас живет зверь или демон, как кому больше нравится. То, что ежедневно жует нас изнутри. У кого – хомячок-альбинос, у кого – гигантская белая акула, от которой пахнет самим адом. Конечно, акулы – это рыбы. Вопрос в другом – на что похож твой убийца?

Когда зверь доедает до конца, зверь становится тобой или ты становишься этим зверем, тут как посмотреть. Однако волноваться не стоит, когда демону несут десерт, уже никто ничего не чувствует.

Живность может сдохнуть, как тамагочи, которого не водили на горшок, но это единичные случаи. Обычно, стоит только ослабить вожжи, и в тебе откладывает яйца какая-нибудь Годзилла или раздирает на части целый бестиарий.

Что касается моей фауны, это белый медведь из рекламы известной газировки. Живет у черта за пазухой, пьет всякую гадость, развлечения примитивные. Но не стоит его недооценивать, за глупой улыбкой этого заполярного гандона – вонючая пасть и крепкие острые клыки.

Сегодня. Примерно в полдень. Я почувствовал, он близко.

Разумеется, везде себе не подстелешь, но если какое-то событие в жизни повторяется с удручающей регулярностью, по крайней мере, есть возможность, подготовившись, минимизировать убытки.

Для начала нужно подбить баланс. У меня на руках семь тысяч квартплаты, примерно две из них можно срезать без разрушительных последствий для собственной психики. Плюс где-то в закромах издательства «Золотой рог» пылится гонорар за мою статью полугодичной давности. Это тысячи полторы-две, и полторы лежат у меня под матрасом.

Пункт номер два – связь. Чтобы решить финансовые вопросы мне нужен телефон. Своим последним я удобрил танцпол в клубе «Placebo» на старый Новый год, а очередной решил не заводить. Что за радость от обладания последней моделью сотового, если тебе звонят только кредиторы, требующие удовлетворения, мать, говорящая, что лучше б тебя не рожала, а письма присылает только «Служба 501», сообщающая: «ваш баланс близок к отключению услуг». Шлите нам лучше в смс сало.

В общем, жизнь без связи меня не сильно коробила, не на войне. Но сегодня с самого утра, точнее, со вчерашнего вечера, зарядил мелкий противный дождь, который не вдохновлял меня идти до центра вырубать свои два звонка. Таксофонов поблизости нет, а спрашивать сотовый у прохожих в наших краях не принято.

Соседи. За два года, что я живу в этой квартире, мне так и не представилась возможность о чем-нибудь их попросить. Они иногда навещали и тешили меня историями из своей героической жизни. Дескать, детство их прошло в поселках, которые располагаются рядом с урановыми рудниками. В сутках у них двадцать шесть часов, потому что они просыпаются на два часа раньше, и, не успев позавтракать, едут на автобусе, электричке, на санях, после – пять километров пешком по тайге, чтоб торговать водкой и карандашами в круглосуточном магазине. И так каждый день. Так что, не мог ли бы я выключить свою траханную бобром-сифилитиком в рот музыку. Одним словом, дружили квартирами, общались на почве любви к эстраде.

На первом этаже находятся пять квартир включая мою, а греются под электрической лампочкой только две, так как отгорожены от остальных железной дверью, которую запирают на ночь. Остальная же часть подъезда бывает лишь частично освещена пыльными лучами солнца, пробивающегося через дырки в парадной двери. Я к тому, что электрификация резко повышает вероятность одолжить телефон.

Две двери, шансы равны. Как ни напрягаю мозг, не могу вспомнить ни одной считалки. Вдруг из недр квартиры, что слева, доносится детский крик. Женщина. Мать. Она поймет. Она даст позвонить.

Стучу, слышу приближающееся шарканье домашних тапок с той стороны. Открывает молодая женщина с ребенком на руках. Она выглядит печальной, хотя, скорее всего, это просто усталость. Первый год, ночные подъемы, детские болезни, деньги на памперсы. Ей двадцать пять – двадцать шесть, но эта бледность и мешки под глазами прибавляют ей еще года четыре.

― Добрый день, я ваш сосед из седьмой, у меня сломался телефон, и не могли бы вы мне дать позвонить, я, в принципе, могу вставить свою симкарту, если вам не трудно, пожалуйста, ― выпаливаю ей на пятой скорости.

Она, ничего не говоря, идет вглубь своего жилища, дверь при этом не закрывает. Ранен и убит. Нокаут в первом раунде. Несмотря на штаны от спортивного костюма, я отмечаю, что у нее дельная задница. Еще я думаю о том, трахал ли отец мою мать, когда та была беременна.

Вернувшись, она говорит, что если звонок не долгий, карты я могу не переставлять, и закрывает дверь.

С квартирной хозяйкой я утрясаю все меньше чем за минуту. Предупреждаю, что у меня только пять и прошу заехать вечером, в семь.

С Ларисой Леонидовной все сложнее. На работе она еще не появлялась, но у меня имеется номер ее сотового.

― Саша?/Да узнала./А! Как твои дела?/Спасибо, Саша, хорошо./На обеде./Спасибо./Да конечно, куда они денутся./Ну, часа в четыре сможешь./Паспорт с собой возьми./Да, до встречи, счастливо.

Думаю, не позвонить ли кому-нибудь еще. Наскоро перелистываю записную книжку, но так никому и не звоню. Я снова стучу, возвращаю трубу и благодарю. Женщина, ничего не говоря, слегка кивает и захлопывает входную. До шестнадцати-ноль остается еще три с половиной часа, которые надлежит провести с пользой.

В темноте я не с первого раза попадаю ключом в замочную скважину. Захожу в квартиру и закрываю за собой дверь. Хотя на улице и пасмурно, глаза секунд десять привыкают к свету, который пробивается через шторы. Окно открыто настежь, но все равно с порога я ощущаю запах сырости.

На мне только майка и трусы. Я ставлю на компьютере «Landser», альбом 98-го года, тот, на котором песня «Sturmfuhrer», и начинаю физкультурить. Подтягиваюсь двадцать, приседаю сто, отжимаюсь пятьдесят, делаю сотню пресса и подтягиваюсь двадцать раз обратным хватом. Физические нагрузки, вроде, должны снижать уровень агрессии, однако во время упражнений я нередко ловлю себя на остром желании кому-нибудь ебнуть. Может быть, это из-за музыки. Я не националист и не футбольный хулиган, но по мне, для упражнений в хорошем темпе нет ничего лучше, чем «Oi».

Скидывая промокшее нательное прямо на пол, иду в душ.

Отсутствие полноценной ванной, той, которая с пеной, солью, разрезанными поперек венами и резиновой уточкой – самый серьезный недостаток моей конуры. Большая полоскательница для ног и душ – вот, чем мне приходится довольствоваться.

Помывшись, разглядываю свое лицо в маленькое зеркальце «blend-a-med», размышляя над перспективой бритья. Обычно я бреюсь раз в неделю, в воскресенье вечером, если в состоянии. Судя по длине щетины, сегодня четверг или пятница. Прикинув, что следующая встреча с бритвой состоится не раньше следующего четверга, решаю все-таки соскоблить. Растительность на лице я ношу двух видов: либо никакой, либо всю сразу. Но уничтожать двухмесячную бороду обычным станком… бесконечность – «не совсем верное слово, но это первое, что приходит на ум». Осиливаешь примерно половину и уже жалеешь, что ввязался в это. Так что, проведя тридцать минут за бритьем, клятвенно обещаешь себе очеловечиваться раз в неделю.

После лица меняю лезвие и брею подмышки. Это мой личный заеб. Если волосы там растут достаточно долго, то, сколько их не мой, мне кажется, что они постоянно пахнут потом.

На прощание окатываюсь холодной водой. Завинчиваю краны и выхожу из душа, обмотанный полотенцем.

Щипчиками обстригаю заусенцы на руках и стригу ногти. Это я делаю очень коротко не «из-за боев в клубе». Просто, даже если к ним не притрагиваться, еще неделю они будут выглядеть хорошо и еще неделю после этого – нормально. На ногах все в порядке, поэтому я их не трогаю. Чищу уши ватной палочкой, надеваю чистые трусы и завариваю себе зеленый чай.

Достаю клетчатую сумку средних размеров, по типу той, с которыми гоняют челноки. А-ля Париж влюбился в полипропилен. Снимаю постельное белье. Выворачиваю наизнанку свои 509-е. Полотенца, пару маек, комплект постельного с прошлой недели. Снимаю чехол с табурета. Все аккуратно складываю и трамбую в сумку.

Накидываю синий бомбер, еще раз проверяю, все ли я взял: белье, деньги, ключи, мусор, себя. Вроде все.

Первая речка. Почти центр, хороший район, развитая инфраструктура. Только дом говно. Тут таких стоит три, параллельно друг другу. Три девятиэтажных резервации для отбросов общества. Вымирающие народы, спятившие старухи, те, кому жилище дороже не по деньгам, но жить на рабочих окраинах не хочется. Узбеки и китайцы, набивающиеся по двадцать человек в квартиру. Менеджеры ям, спившиеся представители всех слоев общества, я, те, кому просто деваться некуда, те, которых все устраивает, те, кто надеется, что все наладится, и первокурсники, снимающие комнаты.

До Некрасовской одна остановка ходу. Дождь вроде кончился. На улице все равно промозгло. Не больше восьми градусов, к тому же, не пройдя и половины пути, я уже успел наглухо промочить ноги.

Прачечная находится в подвале. Спускаешься по лестнице, попадаешь в длинный коридор с парой аквариумов, какими-то полуразрушенными поделками из гипса и вечно раскумаренными кошками, валяющимися на батареях. В конце коридора поворачиваешь налево, и тебе по ушам бьет шум одновременно работающих машинок, а в ноздри заползает сладковатый запах постиранного, но еще влажного белья. Контору держат муж и жена. Видимо, они работают через день. Придя сдавать или забирать, можно встретить любого из них. Муж – тихий, худенький очкарик, вечно в каких-то нелепых свитерах, одетых поверх рубашек, похож на спившегося учителя труда. Я, помню, смотрел документальный фильм про Чикатило, так вот этот пассажир выглядит еще более жалким, чем Андрей Романович после вынесения приговора. Так что, если это действительно маньяк, он не только убивает и насилует, но еще и ест, причем делает это в произвольной последовательности, под настроение. Жена же… про нее могу сказать только то, что она запорола мою бундесверовскую куртку.

Сегодня дежурила она. Ручные электронные весы отмерили четыре с половиной килограмма. Единственный бонус, которого я добился за два года – это то, что вес мне округляют в сторону уменьшения. Она в очередной раз спросила мою фамилию, на какой день меня записать и дала десятку сдачи со ста пятидесяти рублей.

― Квитанцию выписывать?

― Нет, давайте спасем дерево, ― сказал я, улыбнувшись в одиночестве, ― всего доброго.

― До свидания, ― произнесла она, и, мгновенно забыв о моем существовании, помчалась безраздельно властвовать вглубь королевства говна и пара.

Стирку можно оплатить и по предъявлению, но сделать это заранее – хорошее капиталовложение. Неизвестно, как пойдут дела, но я точно знаю, что в подвале на Некрасовской меня ожидает 4,5 кило чистых вещей, которые я могу забрать в любой день кроме воскресенья. С 9 до 18:30.

У меня в запасе еще примерно два часа. А не зайти ли мне в цирюльню? Та, услугами которой я пользуюсь, находится за углом. В мужском зале только один мастер, и он занят, но, судя по всему, уже заканчивает. Дожидаюсь, пока клиент расплачивается, благодарит и уходит.

― Добрый день, можно подстричься?

Цирюльница смотрит на часы, продолжая сметать волосы в совок.

― У меня на сейчас клиент записан.

― Да меня просто под тройку. Пять минут работы.

― Ладно, проходи.

Не то чтоб мне сильно шла стрижка «пахан три дня на воле», но она дешева, сердита, удобна в носке, неприхотлива при эксплуатации и требует капремонта лишь два раза в месяц.

― Окантовку, пожалуйста, не делайте, сведите сзади на нет нулевкой.

Вся процедура занимает меньше десяти минут и не больше ста рублей. Я пристально разглядываю новую стрижку в зеркале. Когда стрижешься по-простому, мастера частенько делают на отъебись и оставляют одну-две антенны, чтоб ловить УКВ. Сегодня, вроде, все в порядке. Спасибо. До свидания. Пошел.

На обратном пути захожу на первореченский рынок.

В аптеке покупаю четыре пачки активированного угля, витаминов «Алфавит-эффект», когда пробиваю их на кассе, думаю, не взять ли пачку презервативов. Прикинув шансы, ограничиваюсь детским орбитом и гематогеном.

Покупаю по сто грамм «Графа Грея» и «Изумрудной тени».

Два полуторалитровых пакета яблочного сока «Привет». Бутылку гранатового. Пачку куриного филе. Десяток яиц. Два Доширака (острых). Пачку бананового мороженого с шоколадным сиропом. Коробку хлопьев с медом и орешками. Гречку и рис, что варятся в пакетиках (Срок хранения-18 месяцев (для Дальнего Востока-12 месяцев)). Пару пачек макарон. Большую бутылку кетчупа «Балтимор томатный». Большую бутылку «Heinz» (под него можно съесть любые крупы). Молоко 1,5% и биокефир «Хорольский» 1%. Большую плитку темного шоколада «Победа» и килограмм зеленых американских яблок.

Дома я раскидал харчи по полкам и забил ими маленький серый холодильник «Sharp», на который не крепятся даже магниты. Огромный плюс этого агрегата состоит в том, что даже минимум продуктов, загруженных в него, порождает иллюзию изобилия.

Метнувшись шустрой антилопой, я купил шесть банок минеральной воды по шесть литров, две пачки легкого и две красного «Marlboro». Я почти готов.

Мою себе яблоко и бодрю утреннюю заварку. Остается примерно полчаса, как раз, если идти очень медленно. «Дальпресс» – это тоже одна остановка от моего дома, только в другую сторону.

Даю толстому, апатичному охраннику на входе свой студенческий пропуск, он не спеша списывает данные, заполняет квиток со временем, напоминая, что его нужно вернуть с отметкой по убытию.

Залетаю одним махом на пятый этаж и жду секунд тридцать, пока пульс и дыхание придут в норму. Думаю, что еще полгода назад этот отдых был мне не нужен.

Здороваюсь с секретаршей. Стучу в открытую дверь. Лариса Леонидовна разговаривает по телефону и жестом просит меня сесть.

Она похожа на Памелу Андерсон на пенсии, хотя Памела, вроде, и так на пенсии. Лариса Леонидовна всегда хорошо ко мне относилась, я бы сказал, незаслуженно хорошо: давала деньги в долг, подкидывала работу, когда я просил, впряглась за меня, когда я был на сантиметр от исключения из института (зашел в деканат пьяным). С полгода назад я понял, что не хочу быть журналистом, а значит, не буду. Меня терзало подсознательное чувство вины из-за того, что все ее усилия оказались тщетны.

― Ну, как твои дела? ― спрашивает она, закончив разговор.

― Жив пока.

― Жив? ― произносит Лариса Леонидовна, слегка прищурившись.

― Ну да. А что, по мне не скажешь? ― говорю я и улыбаюсь.

― Ладно, пойдем в кассу.

Эта статья вышла в январском номере «Дальневосточного капитала». Все, что вы хотели знать о подземной газификации угля, но стеснялись спросить. Два дня позора, деньги в кармане. На тот момент мне жестко нужна была наличность. Суд да дело, ситуация улеглась, и я решил, что пусть лежат до лучших времен. Лучшие времена не заставили себя долго ждать.

Мы спускаемся на четвертый этаж.

― Ты статью читал?

― Хуже. Я ее писал.

Она не улыбается, а с секунду внимательно и недоверчиво глядит на меня. Как если бы я был пятисотенной евро, валяющейся на тротуаре. Мы останавливаемся перед дверью без особых отметок. Лариса Леонидовна стучит и, не дожидаясь ответа, входит.

― Надежда Викторовна, выдайте молодому человеку деньги, ― обращается она к очень толстой женщине в зеленой кофте.

― Саш, как получишь, зайдешь ко мне, хорошо? ― говорит Лариса Леонидовна и выходит. Я отдаю «кофте» свой паспорт и смотрю в окно, пока она заполняет какие-то ведомости.

В голове тяжелая пустота. Та, когда не думаешь ни о чем, но это занимает у тебя кучу мыслительной энергии.

― Простите, что? ― очнулся я.

Эта женщина о чем-то меня спросила, но я уловил лишь то, что она обращается ко мне.

― Вы собираетесь еще с нами работать?

― М-м-м, возможно, ― неуверенно тяну я.

― Тогда в следующий раз принесите свое пенсионное, у вас оно есть?

― Да, конечно.

― Хорошо, если нет, надо сделать, распишитесь здесь, ― указывает она на строчку в ведомости рядом с моей фамилией и цифрами «1712,34».

Совсем неплохо, черт, совсем неплохо.

― Четырех копеек у меня нет, говорит она, зарывшись в сейф почти такого же цвета, что и ее кофта.

― Знаете, и без двух тридцати вполне можно обойтись.

― Хорошо, ― говорит мне она и отдает деньги.

Я, не пересчитывая, складываю их пополам и убираю в правый передний карман джинсов. Благодарю, прощаюсь и ухожу.

Выходя на лестницу, размышляю, стоит ли зайти к Ларисе Леонидовне. Решаю, что нет, и спускаюсь к выходу.

― Эй, а квиток? ― окликает меня вахтер уже у самой двери.

― А, простите, на столе забыл, ― вру я и выхожу на улицу.

Дома я от нечего делать протираю пыль, мою полы, складываю аккуратно вещи. Если и есть цимус в том, чтоб жить на тринадцати квадратах, то он в минимальных затратах времени и сил на уборку. Глажу пару маек и джинсы на случай похорон. Беру с полки «Ногти» Елизарова, заваливаюсь на кровать, открываю книгу на середине и начинаю читать.

Слышу как стучат в дверь. На пороге Татьяна Михална – хозяйка этого скворечника. Мы виделись, может, чуть больше двадцати раз. Но я бы не узнал ее в толпе прохожих. Ужас порой сковывает меня в районе лопатника. Что если в условленный день и час случайно зайдет женщина слегка за пятьдесят с елейным голосом и перманентом. Попросить, например, стакан воды. А я по ошибке отдам ей деньги и, что самое ужасное, счета за квартиру и свет.

Татьяна Михална просто обожает эти счета. Деньги она берет не считая, с легкой брезгливостью, будто я их при ней только что полоскал в унитазе. Зато квитки, что лежат на холодильнике, о, к ним она испытывает неподдельное уважение. Как хорошо, говорит она, как это чудесно. Это же просто замечательно, какие великолепные квитанции.

Хозяйка – какой-то там врач. Она даже по моей просьбе выписала липовую справку, когда я месяц игнорировал институт. Так вот, я мыслю, что она бережно несет их домой, там, предварительно вымыв руки, готовит из них компот по секретному рецепту детской поликлиники. А потом, доставая из железных коробок личные прокипяченные баяны, ее дружная семья садится полукругом, весело вмазывается этим варевом и ловит неизвестный простым смертным приход. Вот такой вот новоджанк.

― Саша, ну как твои дела?

― Да как сажа, Татьяна Михална, как сажа, ― тяну, якобы с сожалением опустив глаза.

― Ну что ж ты так, Саш?

― Вот тут пять, ― протягиваю ей десять пятисотенных, ― вот счета.

Деньги она не считает, не считает никогда, во всяком случае, при мне. Уверен, она делает это первым делом, садясь в машину. И если номинал будет меньше объявленной суммы, она забарабанит в дверь быстрее, чем я успею произнести «синхрофазотрон». Это старая закалка серпом и молотом. Соцобязательства, плановая экономика, страх перед КГБ. Бубльгум и шариковые ручки как тайное оружие капитализма, встречный план и всеобщая атмосфера охватившего нас подъема. Быть мещанином не плохо. Хуже – стремиться им быть и одновременно стыдиться этого. Денег ей так сильно хочется, что аж совестно.

Я должен ей пять сотен за прошлый месяц и две за этот. Но она ничего не скажет, поскольку уже год как в квартире надо бы сделать ремонт, но я не выедаю ей плешь по этому поводу, а она в благодарность не напрягает меня в связи с несвоевременными выплатами.

― Вот, Саша, возьми, пожалуйста, ― достает она из сумки коробку «птичьего молока», ― я там начала есть, но потом вспомнила, что мне такие нельзя.

― Спасибо большое, ― кладу я конфеты на холодильник.

И люди еще меня называют странным. Блядь, начала есть, сука, я надеюсь, хотя бы не насрала поверх конфет.

― Я, пожалуй, пойду, ты, если что, звони, телефоны у тебя записаны.

― Обязательно.

― До свидания.

― Всего доброго, Татьяна Михална, ― прощаюсь и закрываю дверь.

Первым делом я проверяю коробку конфет на гумус. Вроде все чисто. В стандартных коробках с «птичьим молоком» три вида конфет: белые, желтые и коричневые. Белые самые вкусные, частенько бывало, я отковыривал сбоку пласт шоколадной глазури, чтоб найти нужную начинку. А теперь внимание вопрос: конфеты с каким наполнителем полностью съела Татьяна Михална прежде, чем вспомнила, что ей такие нельзя?

Я ставлю на буке первый альбом «Beastie Boys», сажусь на кровать и снова принимаюсь за книгу. Читать не получается, в голове засела мысль о вечерней пробежке. В углу комнаты стоит пакет с моими беговыми шмотками. Чистыми и теплыми от батареи. Я не притрагивался к ним неделю, с тех пор как забрал из прачечной. Конечно, сейчас площадка, на которой я занимаюсь, превратилась в сплошную лужу и бегать будет вдвое тяжелее. Но также я знаю, что в противном случае буду весь вечер маяться от безделья и слоняться от двери до окна.

Одевшись и сделав пару глотков чая, я выхожу на улицу. Этот школьный стадион находится примерно на полпути до Некрасовской. Стадион, конечно, громко сказано – двести метров, пару брусьев, пару турников, собственно, больше и не надо. Обычно я бегаю позже, из-за собачников, но, думаю, в такую погоду все болонки уже оправились, и никто не будет мешать.

Мне нравится бег. Ставишь себе планку чуть выше, чем сможешь вывезти, и не отступаешь от нее ни на сантиметр. Хоть пешком, хоть ползком, выблюй легкие, но достань. И когда в висках начинает пульсировать «больше не могу, больше не могу», берешь себя за волосы и вытягиваешь из этого болота вместе с лошадью. У меня выходит около восьми километров с быстрыми перерывами на брусья. И, конечно, мое любимое стометровое ускорение в конце. Я никогда не беру с собой плеер, и то, что у меня его нет, не единственная причина. Мне нравится слушать собственные мысли, не все они меня радуют, но от ускоренного передвижения в пространстве они становятся очищенными и обезжиренными, как поверхность под покраску.

Ты не думаешь ни о чем специально, а просто наблюдаешь, как они скачут по полушариям. Иногда забываешь, какой круг наматываешь, тогда начинаешь отсчитывать от номера последнего, который запомнил, что пробежал.

Моя одежда насквозь пропиталась потом, хоть выжимай. Ноги в мокрых, тяжелых кроссовках особенно трудно отрывать от земли, но я уже бегу по тротуару в горку. То, что осталось метров четыреста, дает дополнительных сил. Я почти не чувствую икр, нет, правильней наоборот: каждый удар ступни об асфальт отдается в теле парализующей болью. Сжав зубы, я бубню свою мантру одними губами: «Раз-два-три-четыре дшб сильней всех в мире, Раз-два-три-четыре дшбсильнейвсехвмире, Раз-два…»

Мимо братских народов, торгующих фруктами. Перебегаю дорогу. Вверх, мимо рынка, наперегонки с «ниссаном». Стучу ладонью о перила железной лестницы, ведущей к моему дому, и со смаком, слюной и слизью выдыхаю весь воздух из легких.

Теперь – оторвать мокрую одежду от тела, подтянуться, покачать пресс и мыться, а после – много холодного душа, до тех пор, пока не замучает жажда. Пол-литра воды, потом кефир и сок.

Самое лучшее в беге, что после него забираешься под одеяло, сворачиваешься калачиком и мгновенно засыпаешь сладким, как малиновое варенье, сном. А на утро просыпаешься раньше обычного бодрым, отдохнувшим и в прекрасном настроении.

Сейчас 11:12 следующего дня. Я сижу в пивном ресторане «Hans». Он из тех заведений, где варится собственное пиво. В зале полумрак и нет посетителей, только не спеша ползают туда-сюда молоденькие официантки в «типа» национальных костюмах. На плазменной панели – какое-то кантри с отключенным звуком. После всех приготовлений у меня на руках три двести и железная перхоть. Я чувствую себя прекрасно, я полон сил. Передо мной стакан светлого пива и рюмка водки. Я попросил, чтоб, как только я прикончу этот буз, мне принесли «Свободной Кубы». Во внутреннем кармане бундесверовской куртки – нераспечатанная пачка и зажигалка.

Ну что? ПРЕВЕД МЕДВЕД!

 

 

Глава 2

 

Я проснулся от первых аккордов песни «Complicated». Значит, сейчас одиннадцать или что-то типа того.

А теперь, дорогие радиослушатели, к вашей всеобщей радости, мы начинаем нашу ежедневную передачу «Золотые хиты Аврил Лавин». Для тех, кто слушает нас недавно, скажу, что программа состоит из четырех песен, каждую из которых мы прокрутим по три раза. Приятного вам прослушивания.

Я не помню ни одного случая, когда, оставаясь дома в это время, не впитывал эту бешеную подборку. Почему только эти песни, почему именно в это время, я не знаю. Может, в Канаде в эту секунду происходит ежедневное затмение солнца? В любом случае, я с нетерпением жду нового альбома Аврил Лавин, и пусть лучше он будет двойной, как последний у «Перцев».

По полу неразорвавшимися авиабомбами блестели банки из-под пива «Efes». На столе лежали полпачки «Winston» и пепельница с курганом бычков. Первым делом, когда просыпаешься при такой сдаче карт, необходимо пробежаться по карманам одежды, в которой был вчера. Найти ее нетрудно: она или на тебе, или валяется на полу. На ней грязь, может, содержимое желудка, может, все сразу.

Я обшарил куртку, 507-е, даже носки. Поломанная сигарета, чека от пивной банки, пуговица хуй пойми от чего и две монеты по два рубля. Причем, это были юбилейные монеты с городами-героями, выпуска 2000 года. В районе Мурманска самолет бомбил гражданское судно, а на Ленинградской шла колонна полуторок, может, с продовольствием, может, с трупами. Коллекционирование компенсирует человеческую потребность в наживе. Возможно, в эти дни я решил стать знатным нумизматом?

Кстати, дни. Судя по щетине и общему состоянию организма, все длилось не больше двух. Обычно запои у меня от пяти дней до недели. После них сил хватает только на то, чтоб лежать шлангом, читать, да пройти иногда два с половиной метра до «ледника» или сральника. Значит, Миша скоро проснется и снова захочет есть.

Второе, что нужно сделать – это попытаться найти дома алкоголь.

Не считая трех склянок с туалетной водой, помещение в плане кира было стерильно.

Что тут можно добавить? «НА ХУЙ КАНАДУ»!

Спать больше не хотелось, настроение было безвозвратно испорчено, вплоть до первой бутылки пива. Я решил подкрепиться, помыться, а после, уже восстановив силы, прикинуть дальнейшие действия.

Пока размокали хлопья и заваривался чай, я собрал в пакет банки с пола и вытряхнул пепельницу. Завтрак я стараюсь не пропускать, поскольку это не только самый важный прием пищи в течение дня, но зачастую и единственный.

От троекратного стука в дверь меня так тряхануло, что я вылил полкружки чая на пол. Даже если не брать в расчет непрерывный геноцид собственных нервных клеток, человек с похмелья – как очищенный банан на ветру. Да к тому же публика сюда стучит малоприятная и зачастую малопонятная.

Чаще всего менты. «Тут вашего соседа задушили трусами размера XXL, вы ничего не слышали? Буквально час назад из квартиры №9 пропал обогреватель и две банки сайры, вы ничего не видели? Помимо жженых квадратиков бумажки и инсулинок, как вообще обстановка на этаже, не скажете?».

Иногда припераются соседи и сообщают, что я опять в два-ноль слушал свою музыку. Долго кричат, топают ногами, говорят, что в следующий раз, ух… « и живые будут завидовать мертвым».

Пару раз разыскивали пассажиров, которые кантовались в этой будке до меня. «Как это вы не знаете, где сейчас Вася, Таня, Сережа. Они же тут жили, а теперь вы тут, ну и где они?» – с мольбой заглядывали они мне в глаза из полумрака подъезда: «ты нам скажи где, а мы никому, ну…». Они точно знали, я вру и, глядя в их глаза, я понимал, что они правы, но никак не мог вспомнить, где все эти «Тани». Так, сгорая от стыда, и закрывал дверь перед следопытами.

Время от времени образовывались люди, которых я когда-то знал, выпить пива и потрещать, но это редко.

А вот свидетели Иеговы никогда не заходили. Это единственное место, где я жил не по принуждению, которое они ни разу не навестили, чтоб поговорить со мной о спасении. Возможно, что в их рюкзаках, помимо стратегического запаса библий, распятий и святой воды, есть своеобразный «Божий анализатор». Достал, взял пробу воздуха, воды, грунта. Ага, понятно, тут бога нет и не будет, пошли дальше проповедовать, брат. И боевыми двойками в сторону жизни вечной.

Короче, не знаю, как там дела у Перис Хилтон, но люди в этом доме жили интересно и насыщено.

― Кто? ― крикнул я в сторону брони.

― Я, ― ответил женский голос.

― Уходите!

― Гвоздь, мутант, открывай, ― за репликой последовал один сильный удар в дверь, видимо, ногой.

Человек за дверью, судя по всему, знал меня неплохо. Делать нечего, я надел майку и пошел отпирать.

Хороша как всегда. Она поцеловала меня в щеку, едва прикоснувшись губами. Я взял пакет из ее рук, положил его на холодильник и помог с пальто.

― Пойди помойся, от тебя животным несет.

― Это душа тухнет. Чаю хочешь?

― Давай.

― Зеленый, черный?

― А черный какой?

― Как всегда, з бегимотом.

― Давай з бегимотом, ― улыбается она.

Девушка проходит в комнату. Я щелкаю чайником. Засыпаю чай в чашку. Достаю мед и делаю две дырки в банке концентрированного молока без сахара. Пока чайник не закипел, раскладываю пакет. Пломбир, пачка яблочного сока, пакет шоколадного печенья и бутылка старой ржавой № 7 с нашлепкой дьюти-фри.

― Привезли или привезла? ― спрашиваю я, приподнимая батл так, чтоб она видела, о чем идет речь.

― Я только что из Гонконга, ― говорит она и снова возвращается к моему компьютеру, на котором хочет включить музыку.

Из Конга – это хорошо, сейчас только на приличном расстоянии от границы и можно нормально отдохнуть. Потому что соотечественники засрали все приграничные территории типа Суйфуньхе или Мудандзяня. Дискредитировали доброе имя белого человека. Да и кир там, надо сказать, говенный. Такая бутылка стоит юаней 60, но на вкус – как картофельный самогон, подкрашенный кофе. А за этот она выложила не меньше 30-35 «бакинских комиссаров».

Я наливаю кипяток в кружку, добавляю меда и молока. Концентрат расплывается в содержимом чашки белым чернильным пятном. Когда я размешиваю ложкой, чай становится цвета слоновой кости. Как говорится, «чтоб мышь могла пробежать».

― Ир, пойду пока помоюсь, а ты там приготовь все. Где «все», ты знаешь, ― говорю, ставя чашку на стол рядом с ней.

Стоя под постепенно нагревающимися струями, я думаю о том, что совсем не помню последней весны. Ханами. День победы тоже похером пропах. Даже какой-нибудь захудалой капели. Должен же я был выходить хотя бы за едой. Первое уличное разливное, которое ледяными сгустками падает по пищеводу в желудок. File not found.

Из весны лишь смутно помню эту девушку с бутылкой «Джека» и чаем с бергамотом, который я заварил так, как она любит. Но ее в моих воспоминаниях так мало, что, можно сказать, весны у меня не было.

Зато зимы в этом году было на два раза.

Все началось с того, что Доза швырнул свой музей восковых фигур на двести кусков (думаю, что сумма занижена). Доза в качестве главного менеджера возил механических бронтозавров и прочих детенышей диплодоков по всей стране. Вел левую бухгалтерию, а на вырученные деньги пил как рыба.

В конце концов, окончательно потеряв страх от безнаказанности и качественного алкоголя в промышленных количествах, он решил кинуть свою контору по-крупному. Спектральный анализ палева палева не обнаружил. Фирма, мягко говоря, не перенапрягалась по части уплаты налогов, плюс Денис оставил себе на память печать и генеральную доверенность. Я так понимаю, в Ленинграде решили о нем просто забыть как о палеолите. Доза на прощание метнул от щедрот десятку заму, закатил пьянку для работников музея, в котором стояла выставка, и был таков.

С Денисом мы учились в параллельных классах, сперва в 30-й школе, а после девятого, когда нас и еще нескольких опездолов попросили с вещами на выход, доучивались так же в параллели в ближайшем калоприемнике №18.

Мы никогда сильно не общались, но год назад, когда Доза первый раз поехал со своей выставкой пугать горожан, он узнал через общих знакомых мой владивостокский номер и попросил встретить.

Так вот, свои огромные тысячи Дэн решил пустить в дело, а именно привезти из Китая женского шмотья, снять помещение и заработать первый миллиард юаней. То, что на этой широте чем-то подобным занимается каждый пятый, его мало тревожило.

Для того, чтоб задобрить богов и заодно самому жидко не обосраться от грандиозности собственных планов, он решил вложить часть денег в огненную воду. Через несколько литров я совершил космический карьерный скачок от деклассированного элемента до вице-президента несуществующей компании.

Дозыч любил кабаки, рюмочные, тошниловки. Причем центровые, а, следовательно, дорогие. Чтоб бухло с конским ценником рекой, чтоб правильный звук, кальяны и горы пэтэушниц блестели стразами. Меня подобные места пугали, тянуло от них свежезалитым пепелищем, а толпы незнакомого народа мешали мне как следует расслабиться. Спирт в малых количествах может использоваться как лекарство от шока, так что бухло ставило все по местам и меня отпускало, правда, потребляли мы его в таких объемах, что лечиться от шока требовалось уже окружающим.

Денис ставил, следовательно, и плацдармы выбирал тоже он. Моих денег, как правило, хватало только на первый круг.

Я несколько раз начинал разговор о нашей концессии. Но Доза неизменно отвечал, что держит руку на пульсе. С каждым днем все более очевидным становилось, что он нитевидный и бьется в районе жопы. Пить мне нравилось. В конце концов, это его мечта, а я всерьез никогда и не пытался поставить крест на своей блестящей карьере безработного.

Выпив пару бодрящих, Дэн начинал рыскать глазами по заведению на предмет кинуть палок.

― Гвоздь, смотри какие, пойдем, подсядем. Да че ты присосался к своему бухлу, ― начинал он шипеть мне на ухо, ― хватай стакан и поперли.

И мы перли. Точнее, он пер кого-то регулярно, я – время от времени. Телевизор я не смотрел, глянца не читал, даже радио не слушал, в брендах не разбирался. Общих тем, как правило, не возникало. Ни расспрашивать об их жизни, ни, тем более, рассказывать о своей мне не светило.

Вопрос: «чем занимаешься?», он же – «кем работаешь?», если конкретней – «сколько зарабатываешь?», а на чистоту – «сколько стоишь?».

Моя цена постоянно варьировалась, однако всегда исчислялась отрицательными величинами. Я перманентно тратил больше, чем не зарабатывал.

Иногда просто отмалчивался, иногда загадочно улыбался, порой говорил что-нибудь очевидное, вроде «пью», «живу» или «да». Время от времени меня закусывало, и я начинал пуржить по полной.

― Работаю, говоришь? Я культовый северокорейский мультрежиссер.

― Я могла видеть твои работы? – спрашивает она (кажется) совершенно серьезно.

― Да ты что, в северной Корее за мультфильмы смертная казнь. Как сейчас помню, мы делали ремейк «Пластилиновой вороны», когда нашу студию накрыли спецслужбы. Всех мультипликаторов расстреляли на месте, меня спасло лишь то, что в тот страшный день я водил свою северокорейскую кошку к своему северокорейскому ветеринару. В сложившейся неразберихе я тайно пересек границу под видом ящика пива и вот уже два года живу в биотуалете на вокзале.

― Что? А, я работаю суррогатной матерью.

― Так ты ж, это… парень, ― говорит подруга после тридцатисекундного процесса всасывания информации.

― Необязательно отдавливать человеку больную мозоль. Да, меня признали профнепригодным, и давай больше не будем об этом.

― Видите ли, Мария. Ничего, что я на «вы»? Я ландшафтный дизайнер ядерных полигонов.

― Это че?

― Понимаете, Машенька, ничего, что я на «ты»? ― делаю большой глоток безмазового мохито, ― тьма стран, включая нашу, накопили огромнейший ядерный потенциал. Естественно, если хотя бы малая часть этого будет применена по назначению, человечество ожидает полный, извините, коллапс. Вы, должно быть, видели документальные кадры ядерных испытаний. Все эти фанерные дома, которые сносит ударной волной, скот, боевая техника – это все позавчерашний день, скажу я вам. А ударная волна сносит снеговые шапки с вековых елей. А, пожалуйста, подводные испытания на Ривьере. Это же просто прелесть, что за взрыв. Я вам решительно заявляю, Марья, ядерные перфомансы – это новое слово в искусстве. Так что, как только обзаведетесь личной боеголовкой, милости просим к нам. Для тебя, – кладу я свою руку поверх ее, – фотографии гриба с воздуха бесплатно.

― Колбасный цех абортария центрального района города Уссурийска, ― говорю я, заплетаясь языком в буквах, ― или ты че думала, отходы на мыло пускают? Солнышко, мой тебе совет ― смотри меньше фильмов с Бредом Питтом.

В этот момент Денис со всей дури бьет меня ногой под столом.

С моей нехитрой помощью Доза врубал для дам иллюзию выбора. Без пяти минут младший помощник завхоза жизни или парень с обложки журнала «Тотальная ебанутость» за май прошлого года.

Порой, перед очередным загулом, он просил меня: «Саша, только сегодня, пожалуйста, не гони как в последний раз, сиди, улыбайся и тихонько нажирайся. Давай сегодня обойдемся без твоих ядерных абортариев и суррогатных мультрежиссеров, ладушки?».

Что тут скажешь, он ставил буз, так что я по возможности заплывал в тихую гавань хронического алкоголизма и оттуда смущенно улыбался между глотками.

В такие вечера (если удавалось не перебрать) и мне порой перепадал шмат женских половых органов. Обладательницы органов, понимая, что на сегодня других вариантов не предвидится, делали мне большое одолжение своим согласием. За исключением, может быть, одного раза, я бы предпочел, чтоб они уехали из заведения домой неебанными. Очередная «Даша по прозвищу крокодил» или мисс Чернобыль-87. Я им был неинтересен. Мне же было все равно, хуй не затупится.

Постепенно количество алкоголя, выпитого с Денисом, накрыло ватерлинию и наш сухогруз начал медленно, но верно идти на дно. Нервозность и непонимание накапливались и столкновение с грунтом становилось лишь вопросом времени.

Я уже перестал вставать из-за стола, чтоб составить компанию Дозе и очередным подругам. Просто сидел и глушил свое.

Было это где-то после старого нового года. Фирма была оформлена, печати сделаны, бухгалтер найден, шоп-тур оплачен.

По дороге мы поели, выпили пару пива и теперь сидели в «Format cafe». Я, Денис и Водка. Ее, родимую, мы запивали тоником. Это уже позже, когда принесли счет, мы поняли, что официантка не так поняла, и тоник принесла с джином.

Денис рассказывал историю о потерянной любви. История была классная. В ней было много наркотиков, модельного вида девушка, общага, питерский бандит, резаные руки и ролевые секс-игры. История была почти эпическая, ее я слушал уже в двадцатый раз. Одни и те же люди рассказывают одни и те же истории. У Дозы их было что-то около пяти. Каждую из них я мог рассказать за него, если вдруг посреди рассказа он впадет в алкогольную кому. Свои истории я рассказываю редко, их тоже около пяти, но повторял я их столько раз, что они достали даже меня. Чтоб рассказы звучали свежо, нужно постоянно менять слушателей. На Денисову беду я был единственным его знакомым в этом городе, кто мог глушить в таких количествах и с такой периодичностью.

Если я не хотел слушать, прерывал его и говорил что-то вроде:

― А, эта та, про изнасилованного какаду и Монику Беллуччи.

― Да, точно.

― Ты рассказывал.

Или слушал в пол-уха, или делал вид, что слушаю, исследуя свой внутричерепной вакуум и украдкой таращась на публику.

Доза также любил рассказать, какое говно давеча видел в телевизоре, и как это можно было бы сделать нормально, если б делал он. Я всегда поражался, откуда у человека, который смотрит только музканалы и реалити-шоу, а читает только меню, появляется столько революционных идей. Впрочем, идеи были, как и истории – одни и те же по любому поводу.

Он регулярно смотрел телевизор, видел этих суперлюдей. Создавалось впечатление, что они работают в две смены гостями на самых крутых вечеринках. Каждая клеточка тела рвалась к ним. Он верил как в аксиому, что его место там, по ту сторону экрана. Но эти люди ничего не знали о существовании Дениса. И ему приходилось временно сидеть в нашем болоте и бухать с никчемными личностями вроде меня. Я искренне ему сочувствовал, но эта ситуация не подпадала под мою компетенцию.

Я очнулся от активной жестикуляции и громких фраз Дениса. Все это делалось для двух девушек, которые только зашли и примерялись куда присесть. Денис выкрикивал женское имя, судя по всему, одну из них он знал. Определить, которая из двоих была его знакомой, было нетрудно. Высокая, платиновая, неплохая фигура, цвет лица – как жопа у курицы-гриль, такое ощущение, что ее пытали в вертикальном солярии, но военную тайну она так и не выдала. Одета – как с разворота модного журнала. Правда, на мой взгляд, с небольшим перебором.

Вторая. Тоже высокая. Черные волосы средней длины, аккуратная челка. Кожа очень бледная, почти белая, как будто у нее аллергия на солнечный свет. Одета просто, но со вкусом: серое, белое и черное, аккуратные очки. Смесь секретарши и школьной учительницы. «Опытная госпожа ищет преданного слугу, чтоб посрать ему на грудь».

На вид им было лет двадцать – двадцать пять. Никогда не был силен в определении возраста. Выглядели они классно, хотя после двухсот водки, запитой джин-тоником, все барышни в заведении выглядели что надо.

Познакомились, я мгновенно забыл, как их зовут. Доза заказал что-то выпить, и в ожидании их буза мы начали вести светскую беседу. Заведение было в псевдояпонском стиле. Мешали поддерживать разговор мысли о том, как еда и кир будут смотреться на пластике под рисовую бумагу. Мне всегда удавалась рвота кумачовых оттенков. На столе не было ничего безалкогольного и приходилось концентрироваться изо всех сил, чтоб не устроить тут полное аниме.

Меня вроде как попустило, я решил тормознуть, пока на столе только алкоголь, так как был уверен, что не удастся зафиксировать его в организме.

― У тебя такой молчаливый друг, ― обратилась та, что попрожаристей, к Дэну.

― Гвоздь, скажи что-нибудь.

― Видишь ли, когда я открываю рот, оттуда вырывается либо глупость, либо гадость, а очень бы хотелось в виде исключения произвести хорошее впечатление.

― Да все нормально, Саш, не волнуйся ты так, впечатление хорошее. Что вообще делаешь?

Ну вот. Началось. Я тут пытаюсь не устряпать все в своем ужине. Пока удачно.

― Я скупаю хлопок.

― Харпер Ли, ― обратилась ко мне та, что с кровью, улыбнувшись одними уголками рта.

― Да, точно, ― улыбнулся я ей в ответ.

Надо же. А конфетка у нас с начинкой. Я попытался вглядеться в ее лицо. Куча надменности, а за ней чувствовалась какая-то грусть, но, скорее всего, я ее просто усложнял. Со мной всегда так, когда хочу впердолить. Романтика, маму на пятаки.

Ира отодвигает штору и смотрит на меня:

― Саша, а зачем тебе молоток в морозилке?

― Чтоб не испортился, ― отвечаю я и направляю струю душа ей в лицо.

Она быстро задергивает целлофан, смеется и без зла называет меня дураком.

Выждав немного, я снова начал пить. Потом еще немного и так до закрытия. Когда мы шумною толпою вывалили на улицу, никто не хотел расходиться. Кто-то (может, даже я) обмолвился, что есть хэш. При удачном ветре, от «Формата» до моего дома можно доплюнуть.

По пути мы взяли вина и Беломора.

Дальнейшее я помню смутно. Когда я более-менее пришел в себя, часы показывали три с чем-то, Дениса и его подруги уже не было, вино было выпито, а вторая девушка смотрела на компьютере «Королевскую битву».

Я встал, поссал, убил сушняк и, не найдя выпивки, решил просто поболтать. Она убрала мою руку со своей задницы и отвесила мне звонкую пощечину. Разговор не получился.

Может, из-за травы, может, от неожиданности, я громко захохотал.

― Что ты смеешься, выродок? ― крикнула девушка мне в лицо.

― Прости, ― пытался говорить я через смех, ― просто я тут подумал, ты первая женщина, которая дала мне пощечину.

― Слабо мне в это верится.

Она пыталась выглядеть сердитой, но, глядя на меня, не смогла сдержать улыбки.

― Слушай, войди и в мое положение: проснулся ― выпить нечего, драпа нет, фильм этот я уже видел…

― И ты решил меня трахнуть?

― Да.

― Ну ты и подонок.

― Ладно, без обид, ты можешь уйти или остаться, приставать не буду. Есть чай.

― Я и не обижаюсь, давай чай. И кстати, драп у нас еще есть.

Я заварил пару кружек, пока она приколачивала штакетину.

У меня кончился гель для душа. Как я уже говорил, все предусмотреть невозможно. Начал осматривать полки на предмет замены. Из-за короткой стрижки шампунем я не пользуюсь. Единственной альтернативой можно считать «Fairy» «Зеленое яблоко». Прикольно.

Новый «Fairy» отмывает еще больше хроников даже в холодной воде.

Мы проговорили до самого утра. Справедливости ради надо сказать, что говорила она, я же исполнял роль терпеливого слушателя. Она смастерила еще одну папиросу, я освежил чай, мы взорвали. Она продолжила говорить. Особо я не вслушивался. Ей нужны были уши, а не биограф.

На правах слушателя я любовался ее глазами. Светло-голубые, как лед на озере. С бороздами светлых прожилок. Левая бровь у нее чуть выше правой, и нос, похоже, был когда-то сломан. Ее лицо завораживало меня, и я ловил себя на желании повторить попытку.

В какой-то момент, потеряв бдительность, я сказал ей, что пишу время от времени. Она сказала, что непременно хочет прочесть. У меня был один хороший рассказ, пару неплохих и куча всякого бутора с парой удачных мест на историю.

― Давай как-нибудь в другой раз, ― начал я ломаться, как Дева Мария перед непорочным зачатием.

― Ну, давай хоть чего, у меня сейчас такое настроение, почитательное, ха-ха-ха. В смысле почитать.

Я, боясь, что она передумает, не стал слишком долго набивать себе цену и запустил файл.

Когда она закончила и повернулась ко мне, на глаза ее навернулись слезы.

― Слушай, я конечно знал, что пишу хреново, но не до такой же степени.

― Нет, все нормально, мне очень понравилось, а что, все это произошло на самом деле?

― Скажем, не все мне пришлось придумывать. А так, персонажи вымышленные, совпадения случайны.

― В нем знаешь, столько… не знаю… как сказать, боли, наверное…

― Поверь, я знаю.

― Может, когда-нибудь буду хвастать, что первой дала пощечину известному писателю, ― сказала она, вытирая слезы.

― Добро пожаловать в мой фан-клуб. Теперь в нем ты и моя умственно-отсталая бабушка.

Путем мобилизации всех сил организма мне удается выдавить остатки зубной пасты из тюбика. Ее я тоже забыл купить.

Проголосовав, мы сошлись на «Waiting for the Sun» и сели на кровать. Я проснулся, когда она еще спала, альбом играл на репите. Ее голова лежала у меня на плече, от ее волос пахло травой, одежда осталась на нас, было девять утра.

Телефона к тому моменту у меня уже не было, номер я не спрашивал. Мы попрощались, обменявшись ничего не значащими «увидимся».

Приняв холодный душ, выхожу, обмотанный полотенцем. Я чувствую, как маленькие холодные капли стекают по моей спине. На столе уже стоят стаканы, тарелка, в которой перемешано мороженое и поломанное шоколадное печенье, сок и бутылка. Я беру из шкафа трусы, майку и иду обратно в ванную, чтоб одеться.

― Тебе размешать или будешь чистый? ― кричит Ира из комнаты.

― Давай начнем с пол-на-пол, а там посмотрим.

Она подает мне стакан, я сажусь на кровать, собираюсь с мыслями и делаю первый робкий заход. Морщась, глотаю и чуть не сблевываю, задерживаю дыхание, но через несколько секунд уже чувствую, как каждая клетка желудка наливается теплом. Тепло медленно поднимается вверх по позвоночнику, мягко затекает в голову и там распускается большим и тяжелым уродливым подсолнухом, трескающимся от обилия семян.

― Лучше? ― спрашивает она, садясь рядом, держа свой стакан в руке.

― Лучше – реже. Но все равно классно. Как там погода?

― Там? А, тридцать ¬ тридцать пять, солнечно.

Я допиваю свой стакан. Жизнь налаживается или накладывается.

― Тебе так же? ― спрашивает она, стоя у стола с бутылкой в руке.

― Да, было бы круто.

― Ты прямо как калифорнийский наркоман.

― Почему калифорнийский?

― Ну, ты пьешь как вербованный, но как ни приду ― у тебя постоянно гранатовый сок, темный шоколад, фрукты. На полках каши, соки-воды, витамины, зеленый чай, мед, в квартире турник и все такое…

― В наше суровое время даже алкашам и наркоманам приходится хорошо выглядеть. К тому же я предпочитаю отказать разом, а не по частям.

― И все-таки, зачем тебе молоток в морозилке?

― Чтоб не испортился.

― Напиши рассказ от имени женщины, он может начинаться так: «Я трахалась с Александром. Александр был идиотом…»

― Это прекрасная идея. Может, еще скажешь, чем он заканчивается.

Ира пристально смотрит мне в глаза несколько секунд, затем, ничего не говоря, подает мне стакан и ставит на кровать между нами тарелку с мороженым. Печенье уже пропиталось как следует. Я делаю глоток, загребаю ложкой побольше месива и отправляю вслед за алкоголем.

В моих наручных часах есть календарь, но я не вижу ни одной причины, чтоб заглядывать в него хотя бы иногда. Из-за круглосуточных магазинов с бухлом время меня интересует так же мало. За окном было темно – это единственное, что я могу сказать точно. Зимой темнеет рано, с одинаковой вероятностью могло быть и шесть вечера, и шесть утра.

Итак, когда она постучала в мою дверь, на улице было темно, а я был почти трезв. Поздоровалась, попросила сделать чай и зашла в комнату. Ее имени я не помнил. Для меня это не было проблемой. Я не помнил почти ничьих имен.

Друг, братан, земляк, чувак, уважаемый, эй ты, старина, мужчина, эй вы, слышь, молодой человек, пацан, командир, слышь ты, муфлон. Или просто опускать всякое обращение и переходить сразу к сути. Это для лиц мужского пола.

Подруга, сестра, зайка, женщина, эй ты, девушка, эй вы, слышь, солнышко, слышь ты, коза и т.д. – это уже для дам.

В комнате царил полумрак, ей (комнате) перепадало немного от того света, что горел на кухне. Насыпая чай, я повернулся, чтоб завести разговор, и увидел, как девушка раздевается.

Не снимает кофту, потому что ей стало душно в помещении, а снимает с себя все и небрежно кидает на стул у компьютера.

Естественно, о чае я тут же забыл. Нижнего белья на ней не было. Я не прусь от таких штук, но, определенно, это настраивало на нужный лад. Неизможденное диетами и спортзалами в надежде приблизиться к параметрам биллиардного кия тело молодой женщины. Спелое, крепкое, манящее, горячее, дурманящее, желанное.

Оденься немедленно! Что ты себе позволяешь?! Ты, значит, думаешь, что можно вот так прийти, раздеться и воспользоваться мной как сексуальным объектом?! У меня, между прочим, тоже есть чувства! Я не против секса как такового, но только после свадьбы и сдачи анализов. В конце концов, я бы хотел познакомиться с твоими родителями – вот все или почти все, что ни при каких обстоятельствах не стоит говорить в подобных ситуациях.

Подойдя ближе, я увидел его. Гигантский, уродливый ожог. Он начинался чуть выше левой коленки и полз вверх по ноге. Будто хотел залезть ей в пизду, но за несколько сантиметров засмущался и продолжил восхождение. По ребрам как по ступенькам. Неистово сжал грудь, поцеловал в плечо и, видимо, спустился по спине обратно в пекло.

Я застопорился, зрелище было одновременно и завораживающим и отталкивающим. Как, неожиданно вернувшись домой, застать домашнего любимца «Бима», который вылизывает влагалище, обмазанное сгущенкой, твоей старшей сестре. Мысль слишком в духе Паланика, пора менять любимых авторов.

На уроках ОБЖ не учат как действовать в подобных ситуациях. Мне ни с того ни с сего полезли в голову наглядные пособия. Ожоги и обморожения бывают четырех степеней. Волдыри на второй и угли на четвертой. Ноги, спина, грудь, живот – по 18%, руки, голова – по 9%, паховая область – 1%. При скольких же процентах наступает летальный исход? Вроде при шестидесяти.

Я оторвал взгляд от ожога и посмотрел в ее глаза. Такой взгляд бывает у побитых дворняг, когда они неуверенно виляют хвостом в надежде, что вы отломите немного от своего гамбургера и кинете им.

Приблизившись, я обнял ее рукой за талию. Так и есть, и спина. Сперва я поцеловал то место на плече, где был рубец, потом в губы.

С тех пор она приходила еще, может быть, раз десять. Пару раз говорила, что я открывал ей дверь в абсолютном невменозе и ей приходилось отчаливать. Зная себя, сомневаюсь, что обвинения голословны.

Про ожог она рассказывала, но я был пьян. То ли автомобильная авария, то ли, когда она была еще маленькой, какое-то горящее шерстяное одеяло, приставшее к ее телу. Мне виделось, что одеяло было зеленое и с зайцами. Не исключено, что обе эти версии – плод моего проспиртованного воображения, а рассказывала она что-нибудь совсем другое или не касалась этого вопроса вовсе.

Это не был «половой акт доброй воли». Она была красива, остроумна, инициативна в постели, вроде неплохо ко мне относилась.

Мне нравилось раздевать ее. Бодро ебсти раком или наоборот входить в нее медленно и нежно, лежа на боку и смотря в глаза. Нравилось, как тонкие сильные пальцы впивались мне в череп, и сбивалось Ирино дыхание, когда я вылизывал ее внизу. Даже шрам от ожога я находил возбуждающим. Мне втыкало ласкать пальцами натянутую, гладкую кожу. Проводить языком по уплотнениям, будто по навечно вздутым венам.

Правда, с ней я так ни разу и не кончил. Может, это из-за алкоголя и онанизма, может, проблема была в психологии. Не знаю. Порой мне казалось, стоит надавить чуть сильнее, и плоть на месте ожога треснет и оттуда выпадет что-нибудь жизненно важное.

Иногда в процессе я слышал «полет валькирий», а потом вспоминал это место в «апокалипсисе», где вьетнамскую деревушку сжигают напалмом. Еще эти фотографии последствий ядерной бомбардировки.

На компьютере есть Вагнер. И пару раз мне приходила в голову мысль включить его и попробовать излечить подобное подобным.

Из-за стены все еще звучат «золотые хиты».

― Твоя соседка не изменяет себе.

― Да, черт, она дождется, что я напишу Аврил Лавин и потребую лично разобраться в этой ситуации. Потому что слушать Аврил Лавин каждый день не смогла бы и Аврил Лавин.

― Новое есть что-нибудь? ― спрашивает она, отпивая из своего стакана.

― Да, рассказ про футбольных хулиганов местного разлива. Даже отнес его в «Обломов». Узнал, что у них готовится нереально реальный футбольный номер.

― Удачно?

― Они даже не уделили мне минуты.

― Наверно, обидно?

― Наверно, как всегда.

― Знаешь, у меня там работает хорошая подруга…

― Знаешь, у меня куча знакомых, у которых там работает куча знакомых. Я такой почетный член общества «почетных членов», ― перебил я.

― Просто пытаюсь помочь.

По тону чувствовалось, я ее задел резким ответом. Надо было разрядить обстановку.

― Знаешь, что самое бесячее в этой истории?

Ира не отвечает, будто ей не интересно, но я продолжаю.

― Перед тем как относить рассказ, я не пил четыре дня, чтоб выглядеть попредставительнее.

На ее лице расплывается улыбка.

― От советского информбюро, ― говорит она в дикторской манере, ― глянцевому журналу удалось то, что до сих пор считалось невозможным.

Она стоит на коленях и сосет мой хуй. При этом постоянно поднимает очи в гору. Ебанутая привычка. Порнухи надо меньше смотреть. Чего она ожидает, что я начну закатывать глаза и говорить на немецком? В школе я изучал английский, да и сосет она, надо сказать, паршиво.

Зато насчет других нормативов у нее на хорошо и отлично. И не верещит, как кошка на раскаленной шишке, стоит мне только присунуть. Если кончает, то кончает по-настоящему. А если и дурит меня, то это ее проблемы. Мне с ее неврозами не жить. Думаю все-таки, что нет, это же не я к ней прихожу.

Она скачет на мне в позе обратной наездницы. Я бы с удовольствием сейчас закурил, но сигареты лежат на столе. На ее спине живого места нет, а вот филейные части огонь пощадил. Жалко было бы потерять такую классную задницу. Как же хочется курить.

За окном темнеет. Ира спит, положив голову мне на грудь. Вид у нее умиротворенный.

Я аккуратно вылезаю, так чтоб не разбудить. Она лишь что-то бубнит и переворачивается к стенке, обнимая подушку.

Как только я принимаю вертикальное положение, мою голову пронзает резкая боль, от которой я чуть не сгибаюсь пополам. Будто кто-то воткнул вязальную спицу в ухо и теперь полон решимости пару раз провернуть мозг.

В бутылке еще на пару стаканов. Пачка из-под сока пуста и валяется на полу. Придется пить чистый, но тут я вспоминаю, что есть яблочный в холодильнике. Подлетаю к нему с наполовину наполненным стаканом, смешиваю трясущимися руками и выпиваю все в три глотка. После чего начинаю безудержно задыхаться и кашлять. НУ, ДАВАЙ, СУКА НЕРУССКАЯ, ВСАСЫВАЙСЯ, БЛЯДЬ! ― бью я себя по грудной клетке.

Минуты через две боль проходит. Я надеваю трусы, закуриваю, цежу еще один стакан и негромко включаю первый альбом «Velvet Underground».

Шесть вечера. Выдираю листок из тетради и пишу: «Пойду прогуляюсь. Если решишь уйти до моего возвращения, оставь ключ в коридоре за ящиком». Послание прикрепляю на зеркало куском бумажного скотча.

Одевшись, вспоминаю, что я на нуле. Достаю кошелек из Ириной сумочки. Ну и ворох, тысяч пять – не меньше. Вынимаю пятьсот рублей и возвращаю все в исходное. Прохожу обутым в комнату и, не отрывая послания, дописываю, пару раз протыкая бумагу ручкой: «я взял у тебя 500, верну с первой пенсии». Выхожу из квартиры, прикрывая дверь.

Куря на крыльце, размышляю куда двинуть.

У меня в руках два тетрапакета с белым полусладким. Я стою в супермаркете у аквариумов с живностью. Рахитичные осетры, депрессивные раки и самоуглубленные гребешки. Зоомагазин для маньяков. Купи себе любимца, убей и съешь. От этих мыслей мне становится грустно. Я смотрю на обитателей «мертвого моря» минут десять. Мимо меня уже четвертый раз проходит один и тот же охранник. Видимо, пытается разглядеть во мне потенциального покупателя.

Иду на кассу, беру сверху: сигарет, три пластиковых стаканчика и большую пачку «скитлз».

Рядом с «В-ЛАЗЕРОМ» находится Тополиная аллея. Тополя срубили пару лет назад, но название осталось. Сев на скамейку, я застегиваю свой бомбер и наливаю первый стакан.

Вино – самое большое надувательство в мире алкоголя. Букеты, купажи, ножки, года, страны, районы, марки. Но от твоих знаний оно не становится ни вкуснее, ни дешевле. А в остатке выходит: то, что можно пить, до сих пор разливают по пакетам и продают по сотне.

От вина становится спокойно и тепло. Я не спеша допил литр и меня начало размазывать по лавке. Мысли о том, что у меня с собой еще столько же, плюс деньги, делают осмысленными ближайшие три часа. Чудеса японского автопрома без суеты ползут в горку. Не сигналя и не лая из открытых окон, водители (по умолчанию принявшие условия игры) терпеливо продвигаются сантиметр за сантиметром в сторону мест, которые они называют «домом».

Через полпакета вина ко мне подошел бичеватого вида пассажир без возраста. С бородой, упирающейся в хуй, и ворохом целлофановых пакетов.

― Я заранее прошу прощения, ― начал он.

― Так, отец, ― оборвал я его на вступлении. ― Вот тебе сигарета, вот тебе стакан вина и, если у тебя все, я хочу побыть один.

― Эта, спасибо, а эта, мелочи, пожалуйста, не будет.

Я полез в карман куртки. Высыпал горсть монет в подставленную ладонь и достал из пакета еще один стаканчик взамен отданного.

― Спасибо, парень, ― сказал он, высыпав «перхоть» в карман видавшего виды пуховика и выпив вино залпом.

― Ты не против, я присяду тут рядышком, а то ноги гудят.

― Отец, не вымораживай, тебе ж сказано, что хочу побыть один. Лавочек полно, найди себе свою.

― Ладно, парень, спасибо, дай те бог. А можно еще одну сигарету?

― Держи, ― протягиваю ему курево, ― и давай, удачи.

― И тебе всего, парень, даст бог, сочтемся, сегодня ты, завтра я, спасибо еще раз, ― говорит он, удаляясь.

 

Я иду обратно дворами, чтоб не нарваться на ментов. В ларьке у дома беру пять банок пива и сигарет.

Дергаю дверь в надежде, что Ира уже ушла. Закрыто. Опустившись на корточки, начинаю ощупывать пространство между ящиком и стеной. Ключа не нахожу. Стучу, ответа нет. Ставлю пакет на ящик, вынимаю из кармана зажигалку и освещаю то место, где он должен лежать.

Есть, просто эта коза зашвырнула его слишком далеко. Отодвигаю бревенчатую конструкцию, достаю ключ и захожу домой.

Две основные проблемы с женщинами: получить доступ и избавиться от них сразу после разрешения первой проблемы. Остальное – шаблоны и механика.

В комнате приторно пахнет ее духами. На моем послании подписано большими печатными буквами: «ПОДОНОК!».

Ну и ладно. Я высыпаю остатки драже себе в рот. Так, а где? Ебатория! (я оставил пиво на ящике). Сколько всего человек может пережить за пять секунд. Пакет на месте. В такие моменты радуешься, что в подъезде нет света.

Дело не в Ире, просто не могу долго находиться в обществе незнакомых людей. Плюс к тому ее постоянные разговоры: мои друзья, мои подруги, кто что купил, кто куда съездил, кто кого трахнул. И все в таком духе. Белый шум. А я ведь с ней даже кончить не могу. Впрочем, это ее (как и меня) мало волнует. То, что я взял деньги – это единичный случай. Гребаный фарс.

Если без шелухи, мне видится, что никто из мальчиков ее круга не горит желанием ковыряться в пригорелом пирожке. Конечно, в последнее время я до хрена пью, но готов биться об заклад, что точно видел в вечер нашего знакомства кольцо на безымянном пальце правой руки.

Ирочка, кисеныш, я твой муж и ты знаешь, как я тебя люблю. Но после занятий любовью мне снятся кошмары. Я начал много пить, я стараюсь задержаться на работе, даже когда дел нет. Да, мы венчались, знаю, но я так больше не могу, прости, это выше моих сил.

Занавес.

Я не вру себе. «В реальной грибной жизни» при тех же исходных данных шансы на то, чтоб она мне отдрочила даже пол раза – меньше чем ноль. Добавляем в условие задачи тщательно скрываемое приобретенное уродство. И вот уже человек человеку – друг, товарищ, брат и сексуальный партнер.

Я стараюсь вообще ее не слушать. Но это не так уж просто.

Да, ее тело испытало немало. Но это ничему не научило. Она по-прежнему лечится самообманом. Ей не хватает смелости признаться себе, что она ненавидит этого блядского бога, который сотворил с ней такое. Она ищет причины произошедшего, но не находит. Она втайне верит, что все наладится, как-нибудь волшебно.

Никто из нас не слишком хорош или плох, стар или молод, умен или глуп для того, чтобы с ним случилось распоследнее, ужасное говно.

И если посмотреть на проблему под другим углом, расстегнуть золотую цепочку с символом веры и отложить на время, можно увидеть, что он ни при чем, объективных причин произошедшего нет, и, кстати, ничего не наладится.

Я ей не особо доверяю. Как вообще можно верить субъекту, который носит очки без диоптрий?

Я не гружу Иру своими мыслями, человек до всего должен доходить сам, иначе эта мудрость не многого стоит. К тому же у нее и так, наверно, проблем хватает.

Я открываю пиво, включаю Янку Дягилеву и закуриваю.

 

 

Глава 3

 

Светлая мысль, что не стоит смешивать спирты, всегда приходит лишь утром. Мне паршиво, но бывало и хуже.

Стоя на кухне, я пью минеральную воду прямо из шестилитровой канистры. В ту же секунду, как я ставлю бутыль на стол, меня настигает чувство с треском отрываемого днища. Я едва успеваю стянуть трусы и примоститься, когда труд нескольких дней с шумом и напором начинает биться о фаянс.

О, я чувствую себя легким, как мысли дауна. Настроение мгновенно улучшается. Из папируса у меня только газета бесплатных объявлений. От типографской краски у меня рано или поздно начнется рак срака.

Подтеревшись как следует, я с минуту разглядываю свой гумус. Монументально. Соцреализм. В столовой №3 рыбномолочный день.

В 97% случаев можно говорить, что человек врет. Первое – если он утверждает, что не занимается самоудовлетворением. И второе – если настаивает, что не разглядывает свои экскременты. Но если кто-то дрочит на собственное дерьмо, с той же процентной вероятностью можно констатировать, что пациент болен.

Завтрак в меня пока не лезет. Я закуриваю и начинаю собирать тару по пакетам. Закончив, отправляюсь в душ, где меня ждет неприятный сюрприз. Нет горячей воды. Сука. Каждый год одно и то же. Блядь, что за хуйню они кладут, если ее каждое лето надо менять. Выгнать бы эту шоблу-еблу на профилактику в декабре. Я думаю, сделали бы так, что лет десять работало бы без капремонта.

Ну, от мата вода все равно не нагреется, а помыться надо. Греть воду в тазике меня ломает. Так что я собираюсь с духом и лезу «закаляться, как сталь».

В общем без потерь, даже взбодрило. Я опять забыл купить мыло, так что пользоваться средством для мытья посуды начинает входит в привычку.

Выпиваю кефира, пока варю полдесятка яиц.

Ни с того ни с сего вспоминается сон, виденный накануне. Я на берегу моря, белый песок, отдыхающих немного. Ко мне подходит женщина в белом раздельном купальнике. Я узнаю Кортни Лав, только в юности. Мы о чем-то болтаем, после бежим купаться. Валяем дурака в воде, и тут я вижу, как на Кортни движется здоровая акула. Подплываю и оказываюсь между ними. Акула отхватывает мне правую руку под корень и оставляет отметины зубов на правом боку.

Следующий кадр. Я, Кортни Лав, еще какие-то люди стоим на только что сколоченной сцене, идет пресс-конференция. Меня коряво перебинтовали, но кровь не течет, и чувствую я себя нормально. Журналистам вскользь рассказали о чудесном спасении, предъявили героя. Мне жидко похлопали. Дальше все вопросы пошли то ли о новом альбоме, то ли о фильме. Меня закусило, как же так, это же я герой. До меня доходит, что люди стараются не смотреть в мою сторону. Им неприятен мой непрожеванный вид. Внезапно мне приходит в голову мысль, наполняющая все мое существование тоской: «я не умею писать левой рукой». Пробуждение.

Надо будет в ближайшее время держаться подальше от водоемов и солисток пост-панк групп.

Позавтракав, разрезаю ножом тюбик зубной пасты, чтоб наковырять остатков. Одевшись и подбив бабки, я выхожу из дому. Денег у меня где-то сотня, но, добравшись до центра, надеюсь, что раздобуду еще. Общественным транспортом я почти никогда не пользуюсь, слишком много умирает нервных клеток на остановку. Ходу тут минут тридцать. По пути я думаю, не взять ли пива. Но благоразумно решаю начать пить лишь тогда, когда достану денег.

Кстати, с Дозой мы закончили общаться где-то через две недели после «Формата». Дал почитать ему рассказ, где он был одним из действующих лиц. «Я не стала изменять имен, потому что они все виновны», ― писала Лидия Ланч, мне же просто в лом придумывать псевдонимы. Денис сказал, что я не только неблагодарная свинья, но еще и бездарь, рассказ говно, а сам я иду на хуй. На что я ответил, что пойду туда только вслед за ним. На этом наш совместный алкоголизм кончился, и каждый пошел пить своей дорогой.

К слову, Доза хвастал, что в тот вечер еб тупую Ирину подругу куда только можно. Ира говорила, что подруга Дозе не дала. Кто-то из троих врал. Возможно, все трое. Из-за нашей ссоры с Дэном мне приятней было принять версию девушки. Не повелась, молодец. Блондинки, блядь, вот всегда они умнее, чем кажутся.

Я стою у центрального «Книгомира», докуриваю сигарету и захожу. Народу почти никого, в отделе современной литературы лишь хиповая девчушка лет семнадцати изучает что-то на стенде «Азбука-классика».

С тех пор как они поставили ворота с писком и клеят в книги штрих- коды с чипами, ценник взлетел почти в два раза. Ну и как при таком раскладе нести с базара Белинского?

Говорят, если полоснуть по схеме Стэнли, она выходит из строя, также можно использовать магнит. Но я действую по старинке: просто отрываю код и клею его в другую книгу. Экземпляр нужно пролистать несколько раз, поскольку персонал любит штопать дополнительный заподляк где-нибудь в середине.

Я беру «Призраков» и «Информаторов». Во время обряда очищения замечаю, что девчонка смотрит на меня. Я улыбаюсь ей и подмигиваю. Вылупленные зеркала, что висят по углам, помогают мне вовремя замечать приближение охранника. Заталкиваю книги сзади за пояс джинсов, накрываю майкой и иду к выходу. Сколько бы ты раз это ни делал, а на проходной сердце всегда замирает. Все в порядке, выхожу на улицу и не спеша иду в сторону Семеновской. Обдумываю, не зайти ли еще в один книжный, но решаю не жадничать.

Я прохожу мимо Арбата, в этот момент воздух сотрясает гул и вибрация после артиллерийского выстрела. Слева от меня срывается в воздух стая голубей. Все припаркованные машины в округе как взбесились. Полифония сигнализаций крошит кости. 12:00. В это время в центре я бываю не так уж часто, поэтому за несколько лет так и не привык к этой доброй традиции. Прослушайте бомбардировку точного времени.

Теперь в «Семеновский пассаж» и, если все срастется, меня ожидает не меньше пяти листов.

Один раз я чуть не попался. Это случилось в «Книгомире» на Лазо. В шкафу у меня валялось десять-пятнадцать непрочитанных книг, я был при деньгах, кроме того, в лавке не было ничего заслуживающего внимания.

Как же тяжело было бежать в десятидырочных зеленых гриндерах.

Книжка называлась «Сексуальная жизнь Катрин М.». Я осилил страниц сто. Книга о том, как ебля заебала. Так скучно писать о сексуальной распущенности надо уметь.

Тем не менее, я извлек ценный урок: не стоит зря гневить богов книжного воровства, накладывая больше, чем сможешь съесть. И не надо подрезать на втором этаже, если на первом сидит охранник.

В пассаже есть инди-магазин (что бы это ни значило) «Комната». Магазин торгует одеждой и аксессуарами. Продавцы Лекс и Забыл Как Зовут работают через день. Держит все это Саша. Саня слишком мягок для хорошего руководителя.

Все путное, что было в магазине, уже продано, а завоза не предвидится. Есть, правда, старинная легенда, передающаяся из уст в уста от хозяина к продавцу, от продавца к покупателю: что где-то на просторах необъятной существует вагон, под завязку набитый конверсами всех размеров, и расцветок каких только душа пожелает. Вагон по секретной ветке тянут три боевых слона. И уже буквально на днях вся эта конструкция упрется в тупик транссибирской магистрали.

Магазин загнется самое большее через пару месяцев. Жалко, зимой он был бы просто необходим. Кроме того, у меня тут возможность кредитования из кассы, с лимитом в 1500.

По субботам мы пьем здесь пиво, ладно, раньше пили. Теперь можно пить в любой день недели все, что хочешь. Саша в последнее время редко заходит. Наигрался. А еще за зданием бесплатный туалет с кодовым замком. Ну что так не жить?

Сегодня работает ЗКЗ, звезды явно приняли правильное положение. Он дремлет в кресле праведным сном ответственного работника, под аккомпанемент какой-то хрени.

Я подхожу к нему ближе и ору в самое ухо: «РОТА ПОДЪЕМ!».

Его подбрасывает, и он рефлекторно залетает правой рукой мне в глаз.

― Команды «хэндэ хох» не было, ― тру я ушибленное место.

― А, товарищ Гвоздь, ― произносит он, как всегда, нараспев.

― Товарищи все на Кубе.

Мы пожимаем руки.

― Слушай, а что это за анально-инструментальный ансамбль имени Элтона Джона.

― Тебе бы все шуточки.

― Да какие тут шутки, музыка действительно говно.

― Ничего ты не понимаешь в хорошей музыке.

― Ну, куда уж, нам уж. Как вообще дела?

― Да ты сегодня первый посетитель.

― Крах на монгольской фондовой бирже?

Тут он замечает две книги, которые я оставил на прилавке. Подходит, начинает листать. Я сажусь в освободившееся кресло и вижу, как у него загораются глаза.

― Гвоздь, дай почитать.

― Старина, у меня есть идея получше. Они стоят почти семь сотен, половиним сумму, отбрасываем копейки и они твои за какие-то три листа, на которые мы славно выпьем, если ты займешь мне из кассы еще пять.

― Ни фига ты комбинатор.

― Да ты посмотри на них, муха не то что не еблась, она там петтингом не занималась. Книги классные, я обе читал.

― Давай за двести.

― За двести я лучше отнесу их туда, где взял. Паланик в гробу бы перевернулся на пару с Эллисом, если б они узнали, во сколько ты оцениваешь их творчество.

― Они пока оба живы.

― Поправка: они все еще живы, лишь потому, что не слышат твоей крамолы. Контра ты недобитая.

― Ну, не знаю, ― тянет он, ― я с зарплаты хотел купить одну штуку.

― Слушай, триста рублей штуке не помеха. Кроме того, в такой промозглый день разве не чудесно хлебнуть какой-нибудь отравы от уссурийского бальзама, а?

― Ну ладно, ладно, уговорил. Ах, умеете вы убеждать, товарищ Саша, ― хитро улыбаясь, трясет он указательным пальцем у моего лица.

― Спасибо на добром слове.

Он берет книги, кидает их в ящик стола. Открывает кассу, пересчитывает деньги.

― Давай только четыре сотни, а не пять.

― Слушай, ну что ты ломаешься из-за каждой бумажки. Мне что надо занимать штуку, чтоб получить пятьсот? Я всю ночь прикидывал на калькуляторе точную сумму. Я хоть раз не вернул свой долг, скажи? Нет. И все равно каждый раз ты устраиваешь тут цирк с тюленями. Будто я краду твои хлебные карточки, блядь.

― Ну ладно, хорошо, пять и три, того восемьсот, ― протягивает он мне купюры.

― Да что хорошо, каждый раз одно и то же, ― понесло меня в порыве праведного гнева. ― Давай, в следующий раз, ради разнообразия, ты не будешь сворачивать мне кровь.

ЗКЗ закрывает магазин, и мы идем в продуктовый. На улице зарядил серьезный дождь и, видимо, на целый день.

Две бутылки черносливовой, большую колу, сигарет, две бутылки пива для полировки печени, каких-то пирожков от «Владхлеба» и пачку леденцов «Бон Пари».

Вернувшись в магазин, мы скидываем мокрые вещи, и я завожу «Green Day» «Nimrod». Мы забыли купить пластик, но ЗКЗ вытаскивает из чулана две чайные кружки. Внутри они пыльные и в засохших остатках чего-то. Поскольку никто из нас не готов пробежаться под ливнем до туалета, мы просто выдуваем из них пыль.

― Какой-то странный у этого цвет, ― недоверчиво разглядывает субстанцию ЗКЗ.

― Слушай, спирт убивает микробов, а колой вообще чайники от накипи чистят, ― говорю я, наполняя кружку, ― не парься, твоя смерть будет на моей совести.

Мы пьем уже по второй порции. Все становится проще. Я разваливаюсь в кресле и начинаю листать «роллинг стоун» с Бейонсе на обложке, страницы которого перебирал уже раз пятьсот, в обоих направлениях.

ЗКЗ что-то говорит. Я бы свалил отсюда, если б не дождь. Сел в старом дворе на полиэтиленовый пакет, нашел бы что-нибудь радующее глаз и сидел бы так пока не кончится эта гадость. Да, и курил бы, курил и смешивал бы по чуть-чуть в стакане, иногда бегал за гаражи. Надо обязательно купить стаканчиков. Чем заняться после того как все это допьем – думать об этом рано, но, когда бухло кончится, сил думать уже не будет. С каждым глотком мне все больше хочется отсюда уйти, а сил на это все меньше с каждым глотком.

― Ты меня слышишь? ― щелкает он пальцами перед моим лицом.

Я опять выпал из общественной жизни, со мной иногда бывает.

― Давай освежу, ― кивает ЗКЗ на мой стакан.

― Давай, освежи.

― Гвоздь, когда ты найдешь себе работу, или так и будешь пиздить книжки?

― Во-первых, одно другому не мешает, а во-вторых, ты и так пашешь как за двоих.

― А если поймают?

― Меня поймают в тот день, когда сюда привезут конверсы. В цену книги включена цена той, за которую не заплатят. Они все равно в плюсе. Авторы свои деньги уже получили. Иллюзия спроса на книги (из-за воровства) стимулирует печатать новые тиражи, нанимать больше охранников, ставить более совершенные системы защиты и наблюдения. Рынок должен сказать мне спасибо за оздоровление.

― Спасибо тебе от всего рынка, ― ЗКЗ встает и театрально кланяется мне в ноги.

― Е велком, опять же для вас стараюсь, «искусство должно принадлежать народу», а то так дураками и помрете. Смотри, я отдал, да какой там отдал, подарил. Подарил книги за триста рублей. Половину из них, плюс всю эту приблуду из теста, ты съел и выпил. То есть, реально тебе все это обошлось рублей в сто двадцать, которые ты взял из Сашиного кармана, и возможно, не вернешь. Получается, ты ничего мне не дал, но выпил и закусил на шару, это не считая двух новеньких книг и прекрасной компании.

― Погоди, как-то странно у тебя получается, ― не может поверить он своей удаче.

― Не думай об этом, наливай, ― протягиваю я свою кружку.

ЗКЗ меня бесит своей апатичностью. Он готов часами рассуждать, что нужно для того чтоб магазин не закрылся, и что Саша делает неправильно. Он понимает, что лучше работы ему все равно не найти. Но как только предложишь ему повлиять на ситуацию (с Сашей они учились вместе и, вроде, друзья), на него тут же накатывает хандра, депрессия и пополам. Я думаю, что, ворвись сюда пару молодчиков и начни ебать его в жопу, это бы не отвлекло ЗКЗ от самозабвенного созерцания развития жизни.

Кончилась Кола и мы допиваем уже чистый, закусывая леденцами.

― Да нахуя они тогда нужны.

― Ну, как? Новая музыка, новые направления.

― Да хуйня! Последний раз что-то новое появилось в 94-м и называлось «Music for the jilted generation». А все вот это популярно только потому, что засоряет радио- и телеэфир. Что из этого будут слушать через сорок лет и назовут классикой? Где, ебанный в рот, новая «Eleanor Rigby» или «My Wild Love»? Кто теперь хочет красить всю эту поебень в черный?

― Ты не прав, Гвоздь, есть много хороших групп. Просто ты о них не слышал.

― Не я один. Да черт с ней с музыкой. За десять лет наскребется песен на пиратский диск от «Ретро-FM». Я про то, что эти пидарасы перестали торчать, бухать, оказываться за решеткой, кончать себя, ебать все что движется. То есть, проживать отведенное им время за три десятка. Кто последним склеился? Этот чувак из INXS, повесился?

― Кобейн.

― Точно, овердоз свинца. Он, лет пятнадцать назад. Теперь им западло умирать. Зачем? Если одной песней можно обеспечить себя на всю жизнь. Есть здоровую пищу, заниматься фитнесом, местами зависать на чистейшей наркоте, а если увлекся, всегда можно анонимно лечь в реабилитационную. Иногда писать хиты по лекалам. Даже если они окажутся дерьмом, твоя записывающая компания пропихнет их. Устроит жесткую ротацию и людям так или иначе придется это полюбить. Скачать, купить, сходить на концерт.

― Тебе обязательно нужно, чтоб кто-то из них сдох?

― Не обязательно… Было бы не плохо… Но я же не о том.

― Кого бы ты хотел видеть мертвым больше других, Гвоздь?

― Да тут без разницы, включай МТV и хватай любого за жабры.

― А на Муз-ТВ можно вообще блоками отстреливать.

― Да пусть они будут здоровы. Мне они жить не мешают. Просто, знаешь, было бы малость проще и, я уверен, не только мне. Если бы был хоть один человек. По-настоящему талантливый, востребованный, который бы клал на деньги, магнатов, все эти мельхиоровые кубки. Настоящий рок-н-ролл. Понимаешь, о чем я?

― Да много таких.

―    Я говорю не про тех, кто на все кладет, потому что никому не нужен, а…

― Пит Догерти.

― После «Libertines» он ни хера толкового не сделал. Да к тому же от «Доширака» я загнусь раньше, чем он от своего героина. Бритни Спирс – вот последний оплот рок-н-ролла в свободном мире.

― Бритни Спирс – ты гонишь. Я вообще не понимаю, что тебя не устраивает? Если нет героя, стань им сам.

― Единственное, что я умею неплохо – это открывать пиво зажигалкой. Этим стадион не соберешь. Тем более, что при засилии пластика, алюминия и стекла со скручивающейся крышкой, мой талант можно смело зарывать в землю.

― Ты мог хотя бы попробовать.

― Выйти на сцену, открыть бутылку, послать всех на хуй и скоропостижно скончаться. Это не натянешь даже на «сам себе режиссер».

Настойка кончилась. Во мне сражаются два противоположных порыва. Сходить в туалет и нежелание мокнуть под дождем. Как всегда, физиология берет верх.

Эта пробежка меня почти отрезвляет. Возвратившись в комнату, открываю пиво зажигалкой и, только оторвавшись от бутылки после мощного глотка, я замечаю что ЗКЗ сменил пластинку.

― Кто эти замечательные молодые люди? ― киваю я в сторону системы.

― «30 seconds to Mars».

― Тридцать секунд до Марса, блядь, тридцать лимонов до черной дыры Бейонсе. Ты вообще помнишь, о чем мы только что говорили?

― А мне нравится.

― Да мне что жалко, но я-то тут при чем? Поставь что-нибудь с нормальным названием, типа «Волосатое стекло».

― Гвоздь, с тобой невозможно разговаривать, ты никогда не говоришь серьезно, все твои шуточки-прибауточки.

― Я, мой музыкально неразборчивый товарищ, всегда говорю серьезно, просто я порой несерьезно думаю.

Просыпаюсь в чулане от того, что меня трясет за плечо ЗКЗ.

Я весь – сплошная боль. Я спал на каких-то сумках, вешалках и эмо-значках.

― Подъем, закрываю магазин.

― Выпить есть?

― Куда, ты все высосал, перед тем как отрубиться.

― Сколько?

― Почти семь.

Я осматриваю содержимое карманов — без мелочи шестьсот. Все идет по плану.

ЗКЗ закрывает магазин и мы выходим на улицу. Дождь все еще здесь. Холодно. Меня мутит. Жить хочется меньше, чем обычно.

Я подбегаю к парапету и начинаю с расстояния трех метров пугать брусчатку выпитым алкоголем. Закончив продувать, я замечаю пару, лет тридцати. От того места, куда меня выворачивало, они стоят в десяти метрах. Стоят как вкопанные и смотрят на меня. Я вытираю рот рукавом, улыбаюсь им и показываю «V».

― Комарада, у меня только что освободилось место для пары пива. А не в «Рифей» ли нам?

― В пизду тебя с твоим фашистским «Рифеем», я домой.

― Ну, как знаешь. Наше дело предложить, ваше дело одолжить.

Мы прощаемся, он идет на площадь, я — дворами к пиву и, может быть, еде.

«Рифей» – дешево, сердито, но пиздят там жестко и курить нельзя. Местное разливное там продают в две цены, но на улице сегодня — не вариант. Даже со стопроцентной наценкой, пиво все равно выходит дешевле, чем в любом ларьке, плюс тепло и бесплатный туалет.

«Косово – это Сербия!», «Ебать и резать» и мое любимое «ПЕЙ, БЛЮЙ, ДОМОЙ!». Эти и не такие забористые надписи в стиле неогеббельсцизма украшают фасад заведения. Так что, заплутавший путник еще десять раз подумает, прежде чем зайти на стаканчик.

С недавних пор заведение облюбовали (не считая прочих отбросов) футбольные хулиганы, в основном правые. От них я, собственно, о нем и узнал.

С Иваном мы общались с института. Он иногда учился на дизайнера. Гордился норвежскими корнями. Тащился по иностранным сигаретам, на которые тратил почти все свои карманные деньги в «Черчилле». Имел условный срок за участие в непреднамеренном убийстве гражданина КНР. И раз сто смотрел фильм «Фабрика футбола».

В один кон он удачно подловил меня в момент очередного ступора. Я целыми днями валялся на кровати, не читал, не писал, не слушал музыку, не смотрел кино, не нагружался физически. Иногда, по ночам, выходил за едой и бухлом. Все остальное время смотрел в потолок со своей кровати и… я даже не знаю, что «и»… рано или поздно должно было случиться хоть что-то. Так вышло, что случился Иван.

На тот момент мне было все равно: женитьба, французский иностранный легион или эвтаназия. Но Ваня сказал: новый сезон, мочилово, футбол, оле-оле.

― Футбол? ― переспросил я. ― Вот уж не ожидал. Ну что ж, почему бы и нет?

На футболе было холодно, скучно и много ментов. По идее я должен был отождествлять себя с командой, за которую болел. Но мне не хотелось чувствовать себя большим дерьмом, чем я был на самом деле. Правда, мы много пили – это мне нравилось. Когда мы не пили, мы постоянно подрывались кого-то пиздить — это мне не нравилось. Антифа, не те скины, китайцы, хачики, фанаты других команд. Весь мир шел на нас войной. Но, стоило нам выйти на поиски враждебного мира, как он трусливо прятался, и мы, чувствуя свое превосходство, шли пить дальше.

Я сходил на четыре игры и понял – баста. Спорт я не любил, тем паче спорт такого низкого пошиба. Для того чтоб пить, мне не нужен был ни предлог, ни компания. Ратные подвиги меня не интересовали. Заказ кажуального тряпья через Интернет – тоже. Да к тому же произошел один случай, который заставил меня разочароваться в новых знакомых.

Дело даже не в том, что на моих глазах они избили вдесятером двух китайцев. Эти двое не отбирали моего рабочего места. Сомневаюсь, что кто-то из хулз мечтал сидеть в любую погоду на улице и чинить обувь за копейки. Быть шпыняемым и ментами и бандитами. Бывать посланным на хуй даже проститутками. Жить аулом в однокомнатной квартире. Постоянно ощущать иррациональную ненависть окружающих по отношению к себе. И, в конце концов, смешиваться с землей, кровью и белыми кроссовками в проходном дворе.

Эти двое знали на что шли, и жалко мне их не было.

Наблюдая за происходящим, я вспомнил, что обещал себе, по возможности, никогда не ходить строем. Как же быстро мы забываем данные обещания. К тому же, я не верил в идею расового превосходства. Я мало во что верил, в национализм — меньше чем во все остальное.

А случай заключался вот в чем. Купив перед закрытием всем пива на последние деньги, допив, попросил у бражки восемь рублей, чтоб доехать до дома. Все разом отвели от меня глаза.

― Что, блядь, ни у кого нету восьми рублей?

Тишина, вся компания смотрела на меня удивленно, будто я разговаривал на суахили.

― Ладно, тогда займите под проценты. Что, нет? Пиздец, раса, нация и кооперация.

Я был слишком пьян, чтоб ехать за бесплатно. Мое тело швыряло в стены, выносило на проезжую часть. Рядом с покровским парком меня остановил наряд ППС. Обшмонав, они не нашли ни денег, ни ценных вещей и, спросив для формы, далеко ли живу и доберусь ли сам, не дожидаясь моего бессвязного ответа, двинулись дальше. Я прошел пять остановок на топливе из чистой ненависти.

Никогда не говори «никогда». Поэтому, придя домой, я сказал «нахуй»: нахуй общаться с этой тлей, и завалился спать.

На стойке лежали бутерброды в целлофане, за стойкой стояла Лена, перед стойкой была очередь из двух человек.

Ожидая, я обдумывал перспективу борща. В тот момент, как на плечо мне опустилась рука.

Центнер. Центнер мне нравился. Не так сильно, чтоб есть борщ, пока он будет моноложить, но достаточно, чтобы выпить пива в его компании.

― Давненько тебя не видно, ни на играх, ни здесь.

― Да, старина, решил уйти из большого спорта, годы, сам понимаешь, не те. Сам как?

― Помаленьку, там-сям, все по-старому в общем.

В это время подходит моя очередь.

― Что вам, дети мои? ― спрашивает Лена у нас с Центнером.

Это ее вечное «дети мои», чувствуется в нем таинство причастия и изгнание бесов. Мне нравится. Этакий храм грошового алкоголизма им. Ерофеева.

― Благослови, Лен, ибо грешен. Мне темного, светлого и 50 грамм. Ты чем причащаться будешь, мирянин, ― поворачиваюсь я к Центнеру.

― Мне, Лена, светлого.

В зале занято всего два стола, да и то видно, что народ забежал быстро согреться алкоголем и двинуть дальше. Мы садимся за свободный столик в углу, я — лицом ко входу.

― Твое здоровье, ― поднимаю я рюмку и чокаюсь с его пластиком.

― Давай.

― Хотя, ― делаю я глоток пива, ― здоровья это нам не прибавит.

― И не говори, ― на выдохе произносит он, опустошив махом полстакана. ― Сейчас Пивной еще должен прийти, ну, и остальные. Пивной сегодня проставляется за диплом.

― Ясно.

― Ты работу-то нашел?

― Цент, я ж тебе уже объяснял, работа – это для кого?

― Для лохов, ― говорит он, смеясь.

― Все правильно. Сильные не работают.

― А деньги как?

― Буксую. Приходится выбирать между лоховством и тем, чтоб платить за проезд в автобусах.

Я допил светлое и приступил к темному. Различаются они только цветом и названием. Проще отличить с завязанными глазами «Колу» от «Пепси».

― Жизнь – стакан светлого, стакан темного, рюмку наебнул, опять светлого, темного.

Центнер смотрит на меня, как на дебила. Эту расплывчатую максиму я вставил во время его рассказа про будущий выезд, который слушать не хотел. Делаю глоток и иду в санузел.

Этот ссальник — как из научной фантастики 60-х. Он настолько космический, что тут только невесомости не хватает. «Нападение пятидесятифутового стафилококка». Для достижения такого эффекта необходимо замуровать штукатура-маляра с банкой серебрянки, маркой, пропитанной LSD, мешком цемента и просто дождаться, когда он сойдет с ума. И это еще самый гуманный способ.

Когда возвращаюсь в зал, компания начинает подсасываться. И я решаю быстро допить и свалить. Объективности ради, надо сказать, этот контингент от меня тоже не пищит. Одна из причин заключается в том, что я частенько говорю то, что думаю. Но тут еще одна проблема – говорю я раз в пять чаще, чем думаю.

Допустим, пьем раз с Иваном пиво на «Макаре». Подходит какой-то скин, Ванин знакомый. Скин такой true, что ничем не ототрешь. Здороваемся за запястья. Все как принято.

― Друг, ― говорю, ― во мне конечно не столько еврейской крови, чтоб твоя рука отсохла, но достаточно, чтоб сбегать в кинотеатр и вымыть с мылом.

У него чуть белые шнурки не покраснели от злости. На лице волосатика читалась растерянность наполовину с ненавистью. В общем, он ушел очень расстроенным, ничего не сказав. Кто, спрашивается, меня за язык тянул? Я, конечно, не сто баксов, чтоб нравиться всем, но из-за подобных выходок моя популярность находится где-то на уровне одного тугрика.

Подошел Ваня с Олесей, Зга и какая-то баба.

― Зига Зага всем присутствующим.

― О, ни хуя себе. Ты как тут? ― спросил Иван.

― На улице дождь, здесь пиво, ― пожал я поданные руки.

― Я к тебе заезжал в понедельник, тебя не было, ― сказал Иван.

― Да, а где я был?

― Кто тебя знает?

― Глубокая мысль, ― сажусь я за стол.

Допиваю за две минуты.

― Гвоздь, у тебя сигареты есть? ― спрашивает Центнер, когда я встаю из-за стола.

― Да, пойдем, покурим.

Я, Цент и Ваня выходим под козырек. Даю каждому по сигарете и достаю зажигалку.

― Сука, когда уже это ебучее лето наступит. Я еще купальный сезон в этом году не открыл, ― говорит Центнер.

Мы молчим и быстро курим, а что тут добавишь.

― Ладно, я домой, ― говорю, выкидывая сигарету щелчком.

― Че так скоро? ― спрашивает Иван, скорее, для приличия.

―   Устал. Ладно, давайте, ― пожимаем мы руки на прощание. ― Фашизм не пройдет.

― Как настоящая любовь, ― слышу я уже за своей спиной.

Это как шутки из старых классических комедий. Сколько раз ни повторяй, все равно поднимают настроение. Они из списка тех вещей, которыми склеивают мир.

Из-за холода и дождя я почти не чувствую опьянения, только тупую усталость. Мне хочется залезть в ванную, ну, может, еще рюмку армянского коньяка или ирландского кофе. Но самое большое мое желание – телепортироваться к дому. Минуя путь до остановки, давку в автобусе и путь от остановки до жилища.

От Семеновской на Первую речку идут все сараи, так что я сажусь в первый подошедший. Есть сидячие места, но я предпочитаю стоять. Я два раза засыпал пьяным в автобусах. Удовольствие ниже среднего – идти ночью по приборам с конечной. А так – если и засну пьяным, то всего лишь упаду и сразу проснусь. Просто и гениально.

За проезд, конечно, не плачу, выходя в среднюю дверь. Проделывать этот трюк нужно с оглядкой. Вряд ли за тобой погонятся из-за восьми рублей, оставив бесхозным автобус с пассажирами. Но кто его знает, что там творится в его водятельской голове категории «D». Может, твои восемь станут последней каплей нитроглицерина, детонировавшей ему весь чердак. В Хабаровске я видел, как командир «газели» ускорял безбилетника балонником на Большой.

Решаю начать торможение. Так что беру по пути только три банки.

 

 

Глава 4

 

Пробыл в кровати до тех пор, пока были силы терпеть напряжение в мочевом пузыре. Освобождаясь от бремени, я стоял босыми ногами в луже засохшей блевоты. Часть ее покрывала ободок унитаза, часть колыхалась от напора струи.

Не получилось вчера донести не расплескав.

Закончив, мою пятки под краном, и, перепрыгивая пятно на полу, выхожу в прихожую-кухню. На столе стоит почти полная бутылка «Пяти озер» и банка с кормом для живности. Я не помню, как они здесь оказались. Но если алгоритм появления бутылки я могу прикинуть на пальцах, то возникновение собачьего тушняка ставит меня в тупик. Из живой природы (не считая меня и той, что сама приползает) имеется только цветок неизвестной породы. Впрочем, цветок – это то, что имеет цветы и цветет. Моя флора — скорее, растение с менталитетом овоща. Мне его подарила одна девушка на позапрошлый новый год. Я бы, конечно, предпочел отсос с проглотом. Но знаете как это бывает с подарками? Хотите нормальный презент — дарите себе сами. А удалить пару ребер для автофелляции я пока морально не готов.

Растение мерзло и билось о стенки пакета полдня, пока я пил и переходил из точки в точку. Когда принес его домой, пациент был, скорее, мертв. Поставил его прямо в пакете на шкаф и забыл на неделю. Когда я обратил на него внимание в следующий раз, выглядело оно так же обморочно, но ясно давало понять, что склеивать тычинки не собирается. Я сказал себе: «какого черта». Достал из кулька, обрезал пожухлые листья, вытер пыль и полил минералкой без газа. Раз уж оно так цеплялось за жизнь, я не чувствовал себя в праве лишать его такой возможности. Этот фикус не был мне единственным другом, я не разговаривал с ним, и имени у него тоже не водилось. Мне он был не особо нужен, но, кроме меня, вообще никому. Я с переменным успехом исполнял для него скромную роль бога.

И тут, откуда ни возьмись, собачья еда. Странно, хоть и похуй.

Ищу тапки. Под столом стоит шестилитровая канистра с пивом. В ней не хватает пары литров. Значит, я ходил в «Енисей». Это ближайший магазин с разливным, а ходил, скорее всего, между тремя и шестью утра. Как раз в этом промежутке наступает тихий час у круглосуточного, который находится в два раза ближе «Енисея».

В магазине с «на разлив» прошлым летом я даже проработал грузчиком до первой зарплаты. Денег хватило на уехать и пятнадцать дней пить, шмалить, купаться, загорать и есть морепродукты в компании таких же распиздяев.

Иногда я наведывался туда с шестилитровой канистрой, а платил как за пять. Но лето выдалось холодным, и не радовало ни разливное, ни шанс вырвать из хищных лап капитализма два бесплатных стакана. Версии две. Либо я целенаправленно хотел из кеги, либо посмотрел на часы, прежде чем идти в сельпо. Наливаю пива и закуриваю. Компьютер работал всю ночь. Я смутно вспоминаю, что вчера пытался посмотреть «Пиратов Карибского моря 3». Как всегда безуспешно. Это уже седьмая попытка всосать окончание трилогии. До того момента как у Джека Воробья начинается иммиграция кукушки, я все помню отлично. Дальше какое-то мельтешение, чувак с осьминогом на голове из второй части и Кейт Ричардс, бах – и титры.

Хорошо бы поесть. Чтоб меня не унесло прибоем после первых литров. Я осматриваю холодильник и шкаф на предмет быстро, сытно и вкусно.

Конечно же, старый добрый «суп из семи залуп». Доширак – лучшие бич-пакеты с 1987 года. Ставлю чайник и начинаю дербанить упаковку. О, теперь с вилкой внутри. Еще больше пластмассы в каждой пачке.

Странно, пакетик из-под вилки есть, а ее нет. Плохой знак. Римские жрецы предсказывали будущее по внутренностям быка, я – по сублимированной лапше со вкусом говядины. Отсутствие вилки, которая никому в буй не брякала, явно плохой знак. Еще эти собачьи консервы. Что-то грядет. Чайник щелкает, я запариваю и закрываю крышкой. Сажусь за стол, отпиваю пива. Оно, не сказать что ледяное, скорее, температуры пингвиньей мочи. Погода снова дрянь, так что такое — в самый раз. Настроение прекрасное. Я завожу с того момента, где Джека спасают. Рано или поздно я пойму, откуда растут деревянные ноги этого сюжета и куда они идут. Хотя ноги – они обычно растут из жопы.

 

 

Глава 5

 

Мое тело холодное и липкое от пота. Мне сдавливает грудную клетку и сердце колотится так быстро, что удары сливаются в сплошной гул. Воздух – как разбавленный, вдыхаю полные легкие и не могу надышаться, нос заложен. Ночь.

Собираюсь с силами минут пять, встаю с кровати и включаю свет. В печень будто тыкают вилкой. Ищу бухло по всему дому. Хоть чего, блядь. Только пустые бутылки, их больше чем я помню. Скотоложство. Сигарет осталось только три. Закуриваю и иду в туалет. Я стою в той же самой луже, она совсем высохла и почти не липнет к ступням. Карманы даже не проверяю – никакая сила не заставит меня выйти из дома. Я достаю из кухонного шкафа пачку активированного угля. Вскрываю упаковку, ломая половину таблеток, закидываю пригоршней в рот и запиваю водой из канистры. Беру из холодильника молока и открытую пачку яблочного сока, вскрываю милк и ставлю обе у изголовья кровати. Тушу сигарету, выключаю компьютер. Рублю фазу везде кроме туалета. Мне пока страшно оставаться одному в полной темноте. Я ложусь на кровать и накрываюсь одеялом.

Я снова полностью мокрый от пота. Осторожно нащупываю рукой пакеты у кровати и беру тот, что меньше. Приподнимаюсь на локте и пью. Молоко, сушняк им надолго не задавишь. Зато приятный вкус. Выпиваю всю пачку за раз. Я чувствую, как этот литр перекатывается в моем желудке, когда я отбрасываю пустой пакет и ложусь на спину.

Сегодня мне уже толком не поспать. Я буду то падать в бездну, то бездна будет падать в меня. Я готов.

Пролил немного яблочного сока на кровать. Я слышу, как скребутся крысы в перекрытиях между стенами, скребутся и пищат. Боюсь, однажды, когда я буду спать, они прогрызут стену, а вслед за ней мое горло. Впрочем, меня это волнует не больше, чем перспектива сгореть заживо или ослепнуть. Меня знобит. Сворачиваюсь креветкой и кладу ладони между коленями.

Наверно, если десять часов читать БСЭ вслух, можно понять, как я сплю на отходняках. В моей голове кто-то бубнит текст, каждое отдельное слово понятно, общий смысл – нет. Абстрагироваться можно, только начав о чем-нибудь думать. Но лучше этого не делать – самые жалкие мысли, самые ужасные воспоминания стремятся в голову, как ночные насекомые на свет. И голос начинает снова.

Такие дома специально строят, чтоб сводить людей с ума. В них постоянно что-то стучит, скрипит, хлопает, ухает, грохает, подвывает, тренькает, бьется, трется друг о друга, говорит, кричит, плачет, проклинает. Если слушать достаточно долго, весь шум сливается в единую индустриальную мелодию, полную тоски и отчаяния. Потому люди и выворачивают регуляторы громкости на своих радио и телевизорах. Все что угодно, только не этот трек, царапающий вены низкими частотами. Он всегда разный и все равно один и тот же. По ночам он слышен особенно четко. Я иду поссать.

Надо держаться, к утру станет легче. Такое случалось десятки раз, надо просто переждать, просто попытаться поспать. Покурить и поспать.

СУКАСУКАСУКА. А, БЛЯДЬ. БОЛЬШЕ НЕ МОГУ. Я ХОЧУ УМЕРЕТЬ. ПОЧЕМУ Я ДО СИХ ПОР ЖИВ. Я НЕНАВИЖУ СЕБЯ, Я НЕНАВИЖУ ЖИЗНЬ. Я НЕНАВИЖУ СЕБЯ И СВОЮ ЖИЗНЬ. СУКА, Я ХОЧУ СТАТЬ ПЕПЛОМ. Пеплом в банке из-под вишневого компота, зарытом на морском берегу у одинокой лиственницы. Утра. Дождаться, главное – переждать ночь. Я смогу, я делал это раньше, и я Я ХОЧУ УМЕРЕТЬ, Я БОЛЬШЕ НЕ ХОЧУ ЖИТЬ. КТО-НИБУДЬ ЗАБЕРИТЕ МЕНЯ ОТСЮДА. ЧТО ЭТО ЗА ТЕНИ У МЕНЯ В КОМНАТЕ, ЧЕЙ ЭТО ГОЛОС В МОЕЙ ГОЛОВЕ. ЗАТКНИСЬ, ПАДЛА. УБИРАЙТЕСЬ. Спокойно, успокойся, и… и себе на утеху гамак из старых сетей отслуживших. И пряча внутри свою боль обрывками сирыми узнан зубами он чувствует соль на серых узлах заскорузлых качайся соленый гамак в размеренном шуме лиловом любой отловивший рыбак становится тоже уловом мы в старости как в полосе где мы за былое в ответе где мы попадаемся все в свои же забытые сети ты был из горланов гуляк теперь не до драчки болячки качайся соленый гамак создай хоть подобие качки ты знал всех штормов тумаки ты шел не сдаваясь циклонам пусть пресные все гамаки завидуют этим соленым смак че там смак пускай и приносят несчастья качайся соленый гамак качайся качайся качайся качайся качайся качайся мразь, заводите солнце, пусть светает пусть, пускай

АААААААААААААААААААААААААААА, СУКА ЗАТКНИСЬ

Я сижу на кровати, обхватив руками колени, раскачиваюсь взад и вперед. Надо обязательно отвлекаться, читать стихи, петь песни, говорить с собой, все что угодно, только бы не слышать своих настоящих мыслей, не слушать голос в голове. Сейчас четыре, надо продержаться до того как рассветет и люди начнут ходить под моими окнами. Когда особо невмоготу, можно биться головой об матрас.

Мне надоело петь про эту заграницу надену валенки и красное пальто пойду проведаю любимую столицу хоть в этом виде не узнает и никто возьму с собою на прогулку кавалера он и стихи мои все знает наизусть не иностранец и не сын миллионера бухгалтер он простой а ну и пусть бухгалтер милый мой бухгалтер вот он какой такой простой зато родной зато весь мой бухгалтер.

Я заканчиваю раскачиваться и ложусь на кровать, я два часа вспоминал песни и частушки народов мира, за окном начинает светать по чуть-чуть. Как только голова касается подушки, мысли возвращаются. Мысли и голос, и БСЭ. Но мне уже все равно. Я сидел наедине с собой два часа. Я вымотал себя и вымотался сам, я закрываю глаза. У меня нет даже сил слушать гул в своей голове, я проваливаюсь во мрак или мрак вваливается в меня. Ничего больше не имеет значения.

За окном светло. Я слышу цокот каблучков, шарканье подошв. Нарастающая громкость человеческой речи, пик на широте моего окна и постепенное затихание, и снова. Как прибой из разговоров.

Состояние высушенно-выебанное. Ощущение словно надо мной надругалась стая синих китов. У меня болит все, что может болеть и кое-что из того, что не может.

На подушке запекшаяся кровь. Балансируя на краю, свешиваюсь с кровати, пытаясь дотянуться до своих тапок. Мозжечок барахлит, и я приземляюсь корпусом на пару пустых алюминиевых банок. Боль такая сильная, что я ее даже не чувствую. Сдались мне эти тапки.

Стоя перед зеркалом, ощупываю нос, не болит, просто ночью лопнул сосуд или мозг потихоньку вытекает. Мозг вытекал из носа, дальше по подбородку и так до самого кадыка. Больше чем обычно. В последние пару месяцев что-то подобное случается уже раз в пятый.

А вот это впервые, то-то у меня со вчера лоб сводит. На лбу наклейка: «ФРУКТЫ СВ. БАНАНЫ ДЕЛЬМОНТЕ 1КГ. 06.07 штрих-код, 44.00, 0.882, 38.81. ООО «ФОРЛЕНД» ул. Новоивановская 10».

В квартире бананов нет. Ни целых, ни разобранных. Где находится Новоивановская я не знаю. Этот ценник определенно какое-то напоминание, но о чем, я забыл. То, что он был на лбу, означает, что это важно, во всяком случае, было на тот момент, когда ценник там оказался. Я приклеиваю его на зеркало. Может, позже вспомню.

Лицо опухшее, обветренное, красное. Куски отмершей кожи торчат шипами в разные стороны, левый глаз дергается, правый, в общем, тоже, засохшая кровь, взгляд стеклянный, зрачок суженный, недельная небритость, губы растрескались, потерял в массе килограмм пять. По всему телу синяки и ссадины.

Я доволен результатом. Это большой успех всего коллектива.

«НА ТРИБУНАХ СТАНОВИТСЯ ТИШЕ».

Практика – критерий профессионализма. Правда, самоуничтожение такой спорт – чем больше тренировок, тем плачевней результат. Отходить я буду два дня. Сегодня мне будет очень плохо, завтра просто плохо.

Сегодня – целый день притворяться ветошью: есть, пить, читать, слушать музыку и смотреть кино. Никаких нагрузок, никакой гигиены и храни меня от выхода на улицу. Стиль существования горизонтально-овощной. Надо набираться сил. Есть калорийную пищу. Пить витамины. Слушать музыку – чем проще, тем лучше. Может, немного суходрочки для поднятия настроения вкупе с профилактикой простатита. И читать проверенных авторов: Довлатов, Ерофеев, Буковски, избранное из «Синей книги алкоголика». В плане кино – только комедии, и никаких «Пиратов Карибского моря 3».

Я нахожу на шкафу «Соло», кидаю в плейлист «Shocking Blue», «Комбинацию», «XTC» и «Ace of Base». Завариваю чай, закидываюсь витаминами, достаю из холодильника плитку шоколада, выпиваю стакан гранатового сока и, расстелив на полу спальный мешок, заваливаюсь на него с книгой, закуривая последнюю сигарету.

Мне плохо, но ничего из ряда вон. Я ощущаю безразмерную слабость, иррациональные страхи, дергаюсь от каждого шороха, дрожат руки, не чувствую вкуса пищи, и все чешется, как будто год не мылся. Мне ничего не остается, кроме ожидания. К этому я готов.

Странный сон. Комната наполнена светом, какой бывает летними вечерами, ближе к семи. Уютный, мягкий, густой и нежный. Он не греет, а едва ласкает теплом. Доводящий до слез, напоминающий счастье, похожий на вечность, делающий все звуки незначительными.

Я лежу на спальном мешке, но наблюдаю себя как будто со стороны. Мое лицо и тело не в фокусе, но это точно я. На стуле у окна сидит человек, мужчина. Из-за света, что льется с улицы, я различаю лишь его силуэт. Этот человек кажется очень знакомым, но, все равно, не могу вспомнить его. Тело парализовало. Человек говорит спокойным уверенным голосом. Изо всех сил пытаюсь пошевелиться или что-то сказать. В тот момент, когда мне удается разлепить губы, я просыпаюсь.

Открываю глаза и сразу закрываю. Бардак такой, будто тут неделю гостили пятьдесят китайцев. Грязная посуда, упаковки от еды, чашки с заваркой, еда, книги, старые журналы, DVD-диски.

Открываю глаза снова. Все на месте и, поскольку спал я на полу, с этого ракурса выглядит особо устрашающе. Чувствую себя лучше, чем ожидал. Вот что значит – научный подход к абстяге.

Я ставлю вариться яйца, включаю чайник, принимаю витамины, собираю мусор и отношу грязную посуду в ванную. Играет «Blink 182».

Странный сон. Случается, что видишь свое тело со стороны и комнату, такой, как ты ее оставил. Но это бывает обычно в состоянии «не кантовать». Есть мнение, что это вроде выхода души из тела, как при медитации или клинической смерти. А, может, просто сознание до того деградировало, что не может показать ничего интереснее последней запечатленной картинки. Только обычно все это происходит без спецэффектов, типа света и непонятного чувака.

Уж коль скоро я поймал бодрячую волну, надо ее не упустить. Протираю полы в туалете, выкидываю спитую заварку из чашек, мою посуду в холодной воде.

Обедаю остатком яиц и хлопьями с молоком, завариваю свежий чай.

Из-за проливного дождя с той стороны квартиры на подоконнике образовалась здоровая грязная лужа, которая стекает тонкой струйкой на спальник. Я кидаю поверх нее половую тряпку.

Собираю по квартире грязную одежду, снимаю постельное белье, застилаю свежее.

Старый полосатый матрас – знамя моей деградации. Еще одно кровавое пятно, на уровне головы. Большие, грязно-желтые разводы, накладывающиеся один на другой. Кое-где едва различимые следы моего засохшего потомства. Те, кого я лишил блестящей возможности разглядывать мир через колбу с формалином или быть регулярно насилуемыми воспитателями интернатов для дефективных.

В свою защиту скажу – я ни разу не обосрался во сне и никого не изнасиловал на этом матрасе, собственно, как и на других. Еще, никогда не забирал обратно деньги у проституток. Мне вполне грозит стать хорошим человеком.

Набираю воду в большой синий таз и добавляю в него кипятильник. Сворачиваю спальный мешок. Решаю позаниматься пока греется вода. Обычные свои подходы выполняю за три или за четыре раза. Мышцы сильно болят, но я стараюсь не обращать на это внимания. Пот сочится из моих пор, маслянистый, вонючий, едкий. Он колет тупыми швейными иглами изнутри, вызывая непреодолимое желание почесаться.

Холодная вода в этом регионе пахнет хлоркой, горячая западает удобрениями. Ту, которая пахнет хуже, рубят на пол-лета. Вот такой «водный мир» с нами в роли Кевина Костнера. Работникам коммунального хозяйства, производителям титанов и кипятильников тоже нужно кормить своих детей, возить жен на юга и покупать титаны и кипятильники. Сложно себе представить, какой скудной и однообразной стала бы жизнь, если бы летом не перекрывали горячую воду.

Мытье сейчас не бодрит, а, наоборот, лишает остатков сил. Меня сильно знобит. Надо все-таки купить мыло и зубную пасту.

Залезаю под одеяло с «Кривой падения». Эту книгу я приобрел на распродаже дублетной литературы в Горьковской библиотеке. Ее написал какой-то эстонец. Каждая глава состоит из двух частей. Описание жизни человека и его превращения в алкоголика чередуется научными выкладками, помогающими лучше понять суть происходящего. Не Паланик, но тоже интересно. Помогает на отходняках зарядиться ненавистью к бухлу, а заодно и к себе. Гораздо эффективней, чем втыкать маникюрные ножницы в тело. Но и к информации существует привыкание – книга уже не оказывает такого эффекта, как при первых прочтениях. Однако каждый раз как ее открываю, нахожу что-то интересное: «Также можно с полной уверенностью утверждать, что почти две трети совершаемых краж социалистической собственности происходит в связи со злоупотреблением алкоголем». Ну не вещь ли, стоит восемь, а толку на все шестнадцать рублей.

Страниц через тридцать чувствую, как сильно у меня болят глаза. Откладываю книгу, включаю на магнитофоне «NetSlov» и сажусь в угол на свернутый спальный мешок.

Почему я пью? У меня нет точного и лаконичного ответа на этот вопрос. А если бы он и был, это ничего не решило бы, потому что пить мне нравится. «Александр, мы наблюдали вас более трех лет и пришли к выводу, что основная и, пожалуй, единственная причина вашего злоупотребления спиртным – это переживания из-за голода в Эфиопии». «Уф, док, просто Пик Коммунизма с плеч, как насчет по сто пятьдесят за Эфиопию». Буз не является для меня социальным вазелином, трезвым мне намного проще находить общий язык с людьми. Правда, трезвым мне общаться с ними не о чем, а пьяным незачем. У меня нет проблем, таких чтоб из ряда вон, с которыми я не смог бы разобраться без наркоза. Обычная семья, обычная школа, обычный круг общения. Во всяком случае, я в них ничего экстраординарного не вижу. Бегство от реальности? Меня не особо устраивает и то место, где я оказываюсь с помощью выпивки. Способ самоубийства? Больно долго, да хлопотно. Есть варианты и проще, и быстрее. Но менять шило на мыло мне страшно.

Страх, если и выбирать из ответов, то этот, наверно, самый точный. Боязнь обзавестись чем угодно, что не смогу защитить и удержать. Что, подчиняясь ужасу потери, пойду против себя. Что мной начнут манипулировать мои привязанности или с помощью моих привязанностей. Если можешь обойтись без чего-либо, лучше обойдись. Чем меньше тебе надо, тем больше из этого ты получишь. Естественно, с такими взглядами невозможно занимать правильную социальную позицию.

Кир заменяет мне все то, от чего я бегу. Но и он не выход из ситуации, в последние несколько месяцев мне все сложнее управляться с ним, а ему наоборот. Я точно знаю, что недалек тот день, когда мне придется выбирать между алкоголем и… Черт, не знаю. И чем-нибудь, что у меня есть помимо алкоголя. Пить и сдохнуть или не пить и умереть. Примерно так. Из-за страха я не приобрел ничего, о чем стоит жалеть, кроме поражения внутренних органов. Одна мысль, что придется отказаться от буза навсегда, НАВСЕГДА, НА-ВСЕ-ГДА, НА-ХУЙ-Э-ТО-НА-ДО! Возможно, в один не прекрасный момент инстинкт самосохранения возьмет вверх, и я отойду от стакана. Надеюсь, что «минует меня чаша сия». И я буду благополучно надираться до самой смерти.

Алкоголь – это своеобразная машина времени. Правда, переносит только в недалекое будущее, а в том всегда постапокалипсис. Жизнь становится похожа на фильм о тебе самом, из которого при монтаже выкинули все неинтересные куски.

Еще, тот, кто на чем-то сидит, всегда точно знает, чего хочет и упорно движется к достижению своей цели. По-моему – прекрасное качество.

Кроме того, пьянь – как правило, конформисты. Это тебе не какие-нибудь хиппи-пацифисты с автоматами, беспощадно расстреливающие посетителей Макдоналдса. Употребляющие кир могут быть и недовольны отдельными перегибами на местах, но общий курс правительства поддерживают безоговорочно. Регулярно смотрят Евровидение и матчи нашей сборной по футболу. К тому же, на деньги с акцизов строятся школы, морги, тюрьмы. Они идут на зарплату учителям, ментам, вертухаям. Я уже не говорю о всех тех людях, которые задействованы в индустрии производства и продажи алкоголя. Это же тысячи и тысячи рабочих мест по всей стране. Это их дети, которые едят каждый день. Это наше будущее. И все это благодаря простому парню или девушке, которые одной рукой держатся за прилавок виноводочного отдела, другой пересчитывают мелочь. Благодаря им и таким как они.

Лишь 25% алкоголиков доживают до пятидесяти лет. Избавляя государство от пенсионного бремени и необходимости оказывать им бесплатные медицинские услуги. Нет, пожалуй, ни одной области человеческой деятельности, в которой не чувствовалось бы влияние алкоголя и алкоголиков. Общество же заостряет внимание лишь на отрицательных сторонах наебенивания до усрачки. Незаслуженно опуская положительные.

Нельзя видеть все в монохроме. Такой подход не то что неверен, он преступен с исторической точки зрения. Его лоббируют всякие козлы, которым торпедо в жопу вшили, и они, не имея возможности бахнуть, ломают кайф тем, кто имеет. Идут они все на хуй.

Диск кончился, смерть стала ближе на сорок минут с копейками. У меня появилось настроение пробежаться пальцами по клавиатуре. Впервые за две недели.

Обычно, начиная первую страницу, я с трудом представляю, куда завернет повествование ко второй. С этим рассказом все стало ясно после десятой. Мне требовалось еще две, может, три страницы, чтоб развязать. Но когда знаешь, чем закончится дело, становится скучно. Главную героиню ожидал бесславный финал, за четырнадцать дней ничего не изменилось. Но «лучше ужасный конец, чем ужас без конца». Да и мне не помешает немного практики.

Я не считал себя писателем. Для меня это всегда была игра, но к этой игре я относился серьезно. Сюжет или идея, продуманный абзац зрели в голове, наполнялись гноем и никуда не девались, пока не полоснешь по ним скальпелем и содержимое не выльется на страницу. Порой я радовался удачно расставленным буквам и мнил себя почти гением, бывало, мог просидеть часы, уставившись в чистую вордовскую страницу, с чувством полного непонимания ситуации. В такие дни мне хотелось отрезать свои пальцы по самые плечи и устроиться работать нищим на вокзал. Это, правда, не имело бы особого смысла, потому что я бы и тогда стучал по клавишам карандашом, зажатым в зубах, или научился бы печатать ногами.

Может, мое писалово не помогало любить ближних, но, во всяком случае, мешало ненавидеть себя в полную силу. Я принимался за него, лишь когда чувствовал острую необходимость. Если начистоту, не так уж и часто, поэтому в моем активе вместо первого тома «Войны и мира» было чуть больше, чем второй «Мертвых душ». Подъему моих творческих сил недоставало регулярности.

Я открыл файл с распространенным названием «Документ 1», отмотал до последнего абзаца и принялся перечитывать, освежая в памяти суть происходящего. Ладно-мармеладно, значит так, с красной строки: «Сложнее всего было в выходные дни, когда…»

Это единственное, что я успел напечатать, прежде чем раздался стук в дверь.

― Еб твою мать. Подробности, сука, письмом. Надеюсь, это что-то приятное или хотя бы, нахуй, важное. Может, какая-нибудь блядская муза залетела на стук клавиш, хотя с хуя ли бы ― бурчал я себе под нос, закрывая файл и идя к двери.

 

 

Глава 6

 

― А, призрак прошлого рождества. Ну, заходи.

По лицу видно, что он несколько растерян моим холодным тоном, но старается не показывать этого.

― Ха, иди сюда, ― говорю я, и мы обнимаемся, похлопывая друг друга по спине, ― какими судьбами?

― За машиной, ну, и вообще – делает он петлю Нестерова кистью.

― Да можешь не разуваться, проходи, хуже уже не будет. Разбогател, что ли?

― Не себе, ну, и решил совместить с отпуском, воот, а я пока на своем «RVR`e», ну ты помнишь, ― говорит он, проходя в комнату.

― Может, хочешь чего-нибудь? ― спрашиваю я, заглядывая в холодильник.

― Нет, спасибо, только что ел. Я тебе звонил, две недели подряд, еще в Хабаровск, банкирам, матери твоей.

― Может, чаю?

― Нет, не хочу. Короче, никто не знает где ты. А мы у тебя были только раз, тогда, зимой, помнишь? Короче, полчаса с таксистом по всей первой речке гензали, кое-как нашел.

― Я потерял телефон, с полгода уже.

― Новый, так понимаю, решил не заводить.

― Решил, что незачем. Надолго ты?

― Планирую на неделю, а там как фишка ляжет. Если подберу мотор, то, может, задержусь, отработаю билеты в оба конца.

― Ну что, круто. Ты, кстати, где остановился?

― «Чайка», рядом с вокзалом.

― Я в курсе. Как там на улице?

― Свежо так, но не холодно, прогуляемся?

― Давай, выключи, пожалуйста, компьютер, пока вкинусь в какую-нибудь хламиду.

Я взял из шкафа 501-е, толстовку с капюшоном, чистую майку и бросил на кровать.

― Кстати, Александр, что-то вы хреново выглядите.

― Спасибо, я и чувствую себя так же ―  сказал я, надевая майку.

― Пьешь?

― Наливаешь?

― Ха-Хаа, пойдем, ― хлопает он меня по плечу.

Я надел свои черные «RBK», закрыл дверь, и мы вышли на улицу.

Дождь кончился, пахло сиренью, вообще, много чем пахло, но и сиренью тоже.

Пауло Коэльо писал: «если человек сильно хочет выпить, вся вселенная спешит к нему на помощь». Но верно и обратное: если человек изо всех сил стремится воздержаться, вся вселенная превращается в один большой искус.

Я был еще слишком слаб, чтоб пить и уже слишком слаб, чтоб отказаться.

Мы стояли на гоголевском виадуке, пили «Bud», я курил, разговаривали, но больше молчали. Не сомневаюсь, с этого места когда-то открывался прекрасный вид на языки пламени и людей, выпадающих с девятого этажа «ПромСтройНииПроекта».

― Встречаешься сейчас с кем-нибудь?

― Ты что, не заметил у меня на столе депилятор для ладоней?

― Ха-Хаа, а та, зимой, рыжая?

― После той зимы она твердо решила стать лесбиянкой.

― Ха-Хаа, серьезно?

― Фаф, я даже не понимаю, о ком ты говоришь.

Достаю из кармана упаковку дешевых индийских презервативов для орального секса. Выбрасываю картонную упаковку, отрываю один и передаю Фафе, один беру себе, а лишний кидаю на проезжую часть.

― Чтобы всем предоставить равные шансы, ― предвосхищаю я вопрос своего боевого товарища.

Мы ставим наши бутылки к ногам. Сдираем защитную фольгу со вторых изделий. Разматываем и, достав болты, начинаем наполнять емкости переработанным пивом. Мне это дается с заметным усилием, почки побаливают и даже через латекс я чувствую, какая вонючая у меня моча после запоя. Мимо проходит стайка подростков. Наверно, возвращаются после концерта в «ВSВ». Я слышу, как они хихикают и перешептываются на ходу, наблюдая за нашими действиями. Завязав гондоны в узлы, решаем, кто будет первым.

Мой снаряд приземлился в том месте, где пол секунды назад находился багажник автомобиля

― Не судьба. А твоя как?

― Анфиса? Нормально, закончила институт, замуж хочет.

― Да, за кого?

― Ну, пока за меня.

― А ты что?

― А я замуж не хочу.

― Ха-ха-ааа, а жениться?

― Та же фигня.

― Работаешь там же?

― Контору поменял, но профиль тот же.

― С ксилитом и карбонитом.

― Ага.

― Воот.

― Воооот.

Мы еще немного помолчали. Наша беседа напоминала игру в настольный теннис двух паралитиков. Темп слабый, но всем весело. Хотя, не припомню, чтоб мы когда-нибудь вели многочасовые разговоры, вступали бы в жаркие диспуты, и с пеной у рта отстаивали свои точки зрения. Мы, по большей части, всегда молчали. Пинг-понг, пинг-понг, шарик улетел (пауза), снова пинг-понг… в спорах рождается истина и бытовые убийства, нам ничего из этого не требовалось. Пинг-понг… помнится, когда я начинал пороть слишком много хуйни на единицу времени, Фафа просил меня не пороть хуйню, вот и все, пинг-понг… молчать на пару у нас получалось круто, без ощущения повисшего в воздухе топора. Это была очень органичная тишина, если кому-то из нас было что сказать, он говорил, если на это было что ответить, следовал ответ. За годы наших пауз между словами не пролетел ни один ангел и не родился ни один мент.

― Пишешь?

― Да, вот, хочешь, из последнего: «все свое движимое и недвижимое имущество прошу…»

― Хаааааааа. А для газет?

― Нет, не вышло у меня романа с периодикой.

― Чего?

― Скучно. Иногда противно, но в основном скучно.

Мы молчим. Фафа напряженно смотрит в даль. Он не хочет глупо потратить свой единственный снаряд на поебень и поэтому пропустил уже несколько машин. Тут из-за поворота появляется сотый и на умеренной скорости начинает движение в нашу сторону. Я вижу как блестят Сашины глаза.

Моча в латексе приземляется в аккурат на лобовое стекло черного крузака. Машину дергает. Видимо, от неожиданности автолюбитель топнул по тормозам. Мы резко приседаем, прячась за ограду, на которой развешены рекламные растяжки, и начинаем угорать.

― Ха хааа. Дай пять. Вот это было по-ворошиловски. Ему придется сменить чехол на водительском сидении.

― Да, неплохо, ― бьет он по подставленной ладони.

― Теперь БАНАНОВЫЫЫЙ, ― тяну я и это порождает новый взрыв хохота.

Мы осторожно поднимаемся, чтоб убедиться, что автомапилять уехала. Так и есть.

― Целился?

― Нет, так, на удачу.

― Ну что ж, удача на твоей стороне, дружище.

― Сань, сколько там время? ― спрашивает Фафа, опрокидывая в себя остатки пива.

― Без десяти двенадцать, ― говорю я, глядя на часы.

― Так, надо возвращаться, завтра вставать со с ранья, ― потягиваясь, говорит он. ― В какую сторону мне двигаться до вокзала?

― Пойдем. Покажу заповедную тропу.

― Людям, блядь, по двадцать пять лет. Кому сказать – не поверят, ― резюмирует Фафа, когда мы спускаемся по лестнице.

― Если ты никому не скажешь, я тоже буду молчать.

Идти минут сорок. По дороге я успеваю оприходовать еще пару бутылок, удобрить несколько кустов и рассказать, что, умирая, нервные клетки покидают организм именно с мочой.

― Ты вроде как поправился.

― Да, Анфиса хорошо готовит.

― А главное  –  часто.

― И это тоже.

― Тебе идет. Солидольности добавляет.

Мы не общались полгода, а поговорить толком не о чем. Даже у знаменитостей событий всей жизни с натяжкой хватает на полтора часа экранного времени, и то треть из них – красивые легенды.

― Александер, у меня вопрос, когда уже я буду вас угощать из своего ящика шампанского с деревянной пробкой?

― Тут еще неизвестно кто кого угощать будет, ― парирует он.

― Хочешь поспорить еще на ящик, кто кого будет угощать?

― Мы столько не выпьем. К тому же, чем он не шутит, найдешь себе невесту…

― Ага, «без пизды, но работящую», ― перебиваю я Фафу.

Громкий дружный смех разламывает ночную тишину на подходах к «Клеверу». Мы смеемся несколько минут кряду. Стоит одному из нас почти успокоиться, как другой заражает его остатками своего хохота и все начинается по новой.

― Слушай, если ты найдешь себе такую, обещаю при любом раскладе – ящик твой, ― говорит Фафыч, пытаясь отдышаться.

― Завтра же, то есть, уже сегодня иду давать объявление в газеты и на радио.

Мы прощаемся, стоя на ступеньках главного входа «Чайки».

― Мужчина, давай сразу набьемся, где и когда. Сам понимаешь, помехи связи.

― Я точно, Сань, сказать не могу. Вечером, часам к девяти, думаю, все закончим.

― Тогда у Ильича, рядом с «Копейкой», в 21:00.

― Сандер, я не знаю, может и позже.

― Давай так, я подойду в ровно, а ты как освободишься, но постарайся уложиться.

― Тогда до завтра, ― протягивает он мне руку.

Не отпуская его кисти, я говорю:

― Слушай, вчера в своей ванной видел паука – ВО, ― кладу левую ладонь ребром на сгиб локтя правой руки, ― нет – ВО, ― передвигаю ладонь на плечо. Не паук – паучище, внебрачный сын Годзиллы и Жана Рено.

Фафа вопросительно смотрит на меня, и я продолжаю:

― Примета. Пауки всегда к деньгам, но, похоже, эта восьмиглазая падла меня прокинула.

― Сколько тебе?

― Ну, ― тяну я, ― сто полста подлечат, два листа было бы волшебно. Мне ж еще объявление давать.

― Объявление? А! Подожди меня пять минут, ― говорит он, ослабляя хватку, ― я сейчас.

Разжимаю свою ладонь. Фафа заходит в гостиницу, я закуриваю. Мне даже не удается прикончить никотин к тому моменту как он возвращается.

― Держи, ― протягивает мне пятисотенную, ― желаю удачи в поисках своей половины.

― Черт, старина, ты второй на выплаты с моей первой пенсии, ― засовываю купюру в карман.

― Не парься, все в порядке, ― говорит Фафа, улыбаясь.

Мы снова пожимаем руки.

― Рад, что ты приехал, ― говорю.

― Я тоже рад тебя видеть.

Фафу зовут так же как меня, хотя, наверно, наоборот (он старше, почти на год). История его погремухи неинтересна, так что и не заслуживает особого упоминания, тем паче его так тысячу лет никто не кличет. В начале 80-х называть детей Саша (в той стране) было очень популярно, да к тому же подходит лицам обоего пола. Может, к этому периоду относятся секретные испытания над человеческим сознанием или в один прекрасный момент строители коммунизма массово обратили внимание на красоту имени Александр. Как бы то ни было, в каждом классе сидели как минимум три «защитника». И почти у каждого, для ясности, было погоняло.

С Фафой мы познакомились в 10-м классе, а плотно общаться начали уже после выпуска.

Люди склонны запутывать ясные вещи и, наоборот, упрощать вещи сложные и многогранные. Однако, ничто человеческое мне не чуждо и поэтому, не вдаваясь в долгие объяснения, скажу: Фафа был мне другом. Одним из немногих, если не единственным. На момент нашего знакомства у меня были еще «соратники по водке» и «друзья по пиву». Но кроме как пить и опохмеляться, делать вместе нам было нечего. Трезвыми, мы становились друг для друга не товарищами, а нежелательными свидетелями.

Конечно, и с Саней мы могли нарезаться в разноцветные лоскуты, нажраться мускатами, дунуть или закинуться чем-нибудь от кашля или радиации. Так было веселее, но все эти действия не являлись основополагающими для нашего общения.

Одиночество особо остро переживается в том возрасте, когда ты уже слишком стар, чтоб удивляться всему на свете, и пока слишком молод для того чтоб принять его как дар. У меня был Фафа, с ним жизнь становилась более пригодной для существования.

Я всегда восхищался его умением балансировать, не скатываясь в крайности. Когда ему что-то было нужно, он был напорист, вплоть до наглости, но это была та очаровательная наглость, которую с легкостью прощали ему окружающие. Некоторые, кто знал его по делам, характеризовали его как хитрожопого или дохуя хитрожопого, но никогда как барыгу или кидалу. Даже его приятная внешность балансировала на грани. Измени случай положение в спирали ДНК, и он мог стать писаным красавцем или редкостным уродом. У него перманентно были девушки, причем, всегда постоянные, временами не по одной.

Мне лень сейчас идти пешком до своего дома, автобусы отходили, метро не вырыли. Я захожу в круглосуточный на первой морской и покупаю стекла, для размена денег. По ночам освещение в таких магазинах разъедает радужку кислотой и давит на совесть. Кладу пятьдесят отдельно от остальных и выхожу на воздух. Рядом с вокзалом торможу частника, парня лет тридцати.

― Добрый вечер, до первой речки не подбросите?

― Где там?

― Да прямо на остановке.

― Сколько?

― У меня последний полтинник.

На его лице отражаются тяжкие раздумья, но ему, вроде, по пути, и я уже знаю, что он выберет.

― Ладно, садись. С пивом поаккуратнее.

― Не вопрос.

Видно, он не из трепачей. Мне тоже говорить не хочется. В салоне тепло и мягко, негромко играет «авторадио», смесь черного и грязно-желтого проносится мимо окна, улицы пусты. От всего этого становится до того спокойно, что, кажется, можно ехать так бесконечно.

Лично у меня с равновесием всегда были проблемы. Меня то и дело шкивало от плохого к хуевому и дальше по нисходящей. В любом самом простом деле я пытался отыскать альтернативный путь, не имея для этого ни навыков, ни сил, ни талантов. В лучшем случае, по окончании, я оставался ни с чем. Фафа же держался простых и банальных истин, которые и есть самые правильные. Он твердо знал, что земля круглая, а в местах с сообщением только морем и воздухом, круглее чем где бы то ни было. Я не вспомню (кроме одного раза), чтоб он был с кем-то на наточенных ножах. Даже с персонажами, которых ненавидели их собственные матери, Александр без проблем находил общий язык. Никакого лизоблюдства, только правильный баланс.

И еще, Фафе всегда было на меня насрать. В самом лучшем смысле этого слова. Всех знакомых и незнакомых, которые оказывались в радиусе метра, стоило мне только выпить наркомовских, так и распирала потребность дать бесценный совет. Люди, которые не могли пронести больше десяти рублей мимо пивного ларька, инвалиды детства и некрофилы в третьем поколении – у них просто оранжевая пена носом шла от желания показать мне правильное направление. Странно все-таки моя внешность действовала на окружающих.

Сашу занесло только раз, мы собирались на какой-то сабантуй-ебантуй, и он предположил: «что, может, тебе не начинать нажираться прямо с порога на скорость, а попробовать познакомиться с кем-нибудь, потанцевать, завязать отношения». Я ответил в том духе, что: «как только у меня откажет печень, посвящу всю оставшуюся жизнь знакомствам, танцам и отношениям с кем-нибудь». Уже к тому моменту я знал, что бесплатные советы немногого стоят.

Зато, отправить кабана на КПЗ – Фафа. Отмазать всеми правдами и неправдами убитого меня от ППС – Фафа. Помочь, занять, встретить, подсказать, напоить, выслушать, поклеить обои, передать, забрать, содрать обои – скажите «Ф», скажите «А», и еще раз «Ф,» и снова «А». Что получилось?

 

― Прямо на остановке, ага, возьмите, пожалуйста, ― протягиваю деньги, ― всего доброго.

Машина отъезжает, я перехожу дорогу. Пятьдесят рублей – это минимальная сумма, в случае отказа от которой к частному извозчику ночью домой прискакивает гигантская жаба и начинает душить.

Кстати, о вечеринках, на 7/8  из них я попадал лишь благодаря Фафе.

― Ой, девочки, кого из парней пригласим? Так: Максима, Димоську, Андрея с Колей и, конечно, Сашечку.

― Но с ним 100% припрется этот ужасный Гвоздь. В прошлый раз, у Маши, он заблевал всю селедку под шубой, а когда начали танцевать в гостиной, уселся смотреть порно.

Я был как побочный эффект: тошнота, понос, головокружение и прободение матки. Размышляю, что взять, останавливаюсь на двух литрах и целлофановом пакете. Завтра я хочу быть хоть издалека похожим на бодрого.

 

 

Глава 7

 

Меня разбудил писк будильника из наручных часов. 14:00 утра. Вылезать из кровати не было никакого желания. Тупая боль разливалась ртутью по мышцам и приковывала своей тяжестью тело к матрасу.

Впечатываясь щекой в подушку, я смотрел на штрих-код от бананов, приклеенный к зеркалу. Озарения не наступило, зато от неестественной позы начала ныть шея. Я собрался с силами и, оттолкнув себя от лежбища, пошатываясь, двинулся в туалет. Слабость в теле была так тотальна, что, казалось, вот-вот начну разваливаться на неравномерные куски. Отлив и побрызгав холодной водой на лицо, я сел на табурет, стоящий в коридоре, обдумывая свои дальнейшие действия. Пиво, холодное, легкое, тут недалеко, бодрящее, без излишка, за недорого. Нет. Буквально пару баночек. Ответ отрицательный. Если я сейчас начну изучать пределы разумного, то с Фафой я смогу встретиться только в виде шланга, если вообще смогу.

Еда? Желудок у хроника не больше наперстка, а сил для злоупотребления ему требуется ох как много.

Не считая соусов, холодильник был пуст, в морозилке лежал молоток, пачка бананового мороженого и пол брикета куриного филе. Разбив на составляющие смерзшийся пласт мяса, я кинул его на сковородку, залил маслом, посолил и пустил ток по проводам. На досуг у меня были некрученные «Губка Боб» и «Техасская резня». Запустив мультфильм, я забрался на кровать и открыл мороженое.

Мясо шипело, мороженое таяло, Нептун лютовал, силы понемногу возвращались в мое тело. Перевернув курицу, я закинулся витаминами. Суточная норма состоит из трех разных колес, которые надо принимать с интервалом в четыре часа. И польза, и развлечение. Поставил греться воду для мытья и вернулся к синематографу.

Алкогольная жажда раковой опухолью прогрессировала в моем мозгу. В желудке бесновалась стая похмельной саранчи. Нужно было наполнить бесконечные часы ожидания бессмысленными действиями. Я выключил слегка подгоревшую курицу, накрыл ее крышкой и пошел мыться. Сидя в позе угнетенного орла, я лил на голову воду из ковшика. Надо не забыть купить мыло и зубную пасту.

После литра мороженого натощак есть мне не хотелось. Одевшись и поскрябав по бивням оголенной щетиной «Colgate», кинул в рот жевательной резинки, взял грязное белье и двинулся в сторону прачечной.

Я решил пройти через рынок, чтобы купить сигарет. Судя по количеству машин и народа – был выходной. Люди, приехавшие затариваться продуктами на всю неделю, превратили здание в огромный кусок гниющего мяса, в котором копошились гниющие черви. И среди всей этой лабазной суеты продвигался я. Неотличимый, такой же, так же медленно разлагающийся, готовый со временем стать пищей для вновь прибывших.

Покупатели двигались в разных направлениях, а меня не покидало напряжение надувной лодки, идущей на веслах против течения. Струйки пота катились по моим бокам, лоб покрылся испариной. Не покупая табака, я дошел до ближайшего выхода и оказался на улице.

Солнце, иногда выкатывающееся из-за туч, резало глаза, превращая их в два маленьких отверстия для монет. Гравитация шалила. Несколько недель привыкаешь перемещаться пьяным и резко перестроить вестибулярный аппарат на сухой режим становится проблематично. И еще это гадкое чувство «апатично парализующей паранойи». Подойди ко мне сейчас трехлетний ребенок и начни забивать насмерть пурпурным совком – не исключено, что у него бы вышло.

Сегодня в прачечной трудился «маньячок с ноготок». Внес аванс из денег, что дал мне Фафа, забрал чистое белье и двинул обратно. В ларьке с бытовой химией я купил зубной пасты и, решив, что «Fairy» отлично себя зарекомендовал, положил на мыло. Когда до подъезда оставалось метров триста, я почувствовал, как на глаза мои наворачиваются слезы, а к горлу подкатывает ком. Старясь дышать глубоко и ровно, я слегка ускорил шаг, но стоило мне забежать в подъезд, как все прошло само собой.

Курица на сковороде была еще теплой, я переложил ее в тарелку, полил соевым соусом и принялся с жадностью есть, между делом обдумывая случившееся.

Что это на меня накатило? Усталость? Приезд Саши сорвал аварийный стоп-кран с печени? И еще неизвестно, насколько это затянется. К тому же, мой милый Маугли, Вам следует чаще бывать днем на людях, ведь вы, как-никак, человеческий детеныш. А то так, батенька, и озвереть недолго. Да и это не пойми как нарисовавшееся светило после стольких дождливых недель. Интересно, почему говорят переменная облачность, а не переменная солнечность. Ведь, если смотреть с земли – та же деталь, только в другой руке. И почему громоотвод, если по сути это молнияпривлекатель?

Странно, но эта сорокаминутная прогулка меня совершенно вымотала. Я кинул в плэйлист несколько альбомов «Dead Can Dance» и решил вздремнуть.

Когда я проснулся, было почти восемь. Одежда, которую я не потрудился снять, пропитавшись моим потом, безобразно липла к телу. Наскоро приняв холодный душ и наконец-то нормально почистив зубы, я оделся в свежее. Две оставшиеся витаминки пришлось глотать впритирку. У меня было пятьдесят минут, примерно сколько и нужно, чтоб не спеша дойти от дома до вокзала.

Сны. Я вижу их регулярно, но почти никогда не запоминаю. Это как бухать в кинотеатре. Пока идет фильм, вроде следишь за развитием сюжета, только вышел из зала — и сразу все забыл. Некоторые сны или куски снов порой нежданно накрывают кислотными флешбеками – как снегопад Уганду.

Я вспомнил свой последний, случившийся только что. В нем, в отличие от моих обычных видений, был четкий сюжет. Этакий ужастик категории «R», детям до семнадцати лет – только в присутствии родителей.

Какая-то американская пердь. Старый добрый Юг. Ночь. Я прихожу в себя на стуле посреди обшарпанной комнаты. Передо мной стоит на коленях незнакомая женщина в белом платье. Женщина держит в руках мое лицо, часто целует его, приговаривая при этом: «дорогой мой, как хорошо, что ты очнулся, я так переживала» и все в таком духе. Женщина очень красивая, но я не могу вспомнить ее, как здесь оказался и, собственно, кто я. Однако, больше чем уверен, что раньше мы с ней не встречались. На мне черный пиджак поверх майки с принтом «Jedem das Seine». Мне стоит больших усилий прочесть надпись вверх тормашками. У подруги длинные черные волосы, рядом, на полу, свадебный букет, который я не заметил сразу, только цветы в нем давно засохли и кое-где обломаны. Она рассказывает как давно мы вместе, как сильно любим друг друга, и о том, что нам срочно надо куда-то ехать. Когда я спрашиваю ее о чем-нибудь, она переводит разговор в другое русло и это меня настораживает. Тем не менее, я еду с ней. Снаружи дом, в котором мы были, выглядит заброшенным. Мы садимся в полицейскую машину. Она врубает мигалку и мы долго петляем по проселочным дорогам. В конце концов, приезжаем к точно такому же строению. Спрашивается, зачем было переться в такую даль? Заходим в него, посреди комнаты стоит стул с облупившейся желтой краской – брат-близнец того, на котором я очнулся. «Любовь всей моей жизни» говорит, что она буквально на минутку и оставляет меня в комнате со стулом. В этот момент я отчетливо понимаю, что она хочет причинить мне вред. Выпить кровь, съесть, использовать в каком-нибудь вуду-ритуале. Одним словом, в этом ключе. Мне не страшно, но перспектива меня совершенно не греет. Я выхожу на улицу и начинаю бежать в сторону ближайшей фермы. Там неподвижно стоит группа людей, спиной ко мне. Я кричу им на бегу, кричу о помощи, но ни один из них и не подумал обернуться. Поравнявшись с фермерами, трясу одного за плечо – никакой реакции, я оббегаю их, так, чтоб они меня увидели. Вместо лиц у них спины. Это как склеить две карты рубашками вверх, как ни крути, тот же узор. Понимая, что толку от них – чуть, я бегу обратно к машине в надежде уехать. Побыстрее и подальше. Какая-то сила поднимает меня в воздух за несколько метров от ментовоза. Я оборачиваюсь и вижу эту женщину, ее белое платье развивается на ветру, она вцепилась в меня руками, как коршун в добычу, а на ее перекошенном лице застыла гримаса гнева, смешанного с отвращением. Я пытаюсь вырваться, но хватка у нее стальная. Она, задыхаясь, кричит, что, да, я все понял правильно, но теперь слишком поздно, слишком поздно…

Что б это значило по Фрейду?

Поднимаясь в горку к университету, я наблюдаю несколько шлейфов лошадиного дерьма. Центр города. Дуся, я ебануся! При желании можно разглядеть, что у лошадки было на ужин. Коников гонят каждый день из близлежащих хозяйств на потеху детворе. Непарнокопытные же топят в экскрементах «город славы русских моряков». Экзотика и колорит.

На площади меня окликают. Я поворачиваюсь и вижу Баклана. С такой фамилией и погоняло не нужно.

― Здравствуйте.

― Наше вам, ― говорю я, ручкаясь. ― Как ваше, драгоценное для российской журналистики, здоровье?

― Да вот, два экзамена на осень, чуть не отчислили.

― Фигня, сдашь.

Мы мнемся, стараясь найти тему для беседы. На лацкане его плаща советский значок с Достоевским. И я замечаю, что на тыльной стороне обоих его ладоней по химическому ожогу. Когда мы виделись в последний раз, ожог был только на одной. Я выдыхаю дым и спрашиваю:

― Что с рукой? Тайлер ночью заходил?

― А, ты про это, ― осматривает он свои руки, будто видит их впервые. ― Да, так что-то хреново просто стало. Преждевременное просветление, хааа-ха.

― Игорь, ты б уже не морочил людям голову, растворил бы себя без остатка, в бочке.

― Я подумаю над вашим предложением.

― Сделайте милость.

― Ты куда сейчас.

― Топиться.

― Топиться? Шутишь?

― Ну да. Пойду на Корабельную набережную, прыгну в воду и буду плыть через «Золотой рог», пока не утону или буксир винтами не нашинкует.

― А если переплывешь?

― На этот случай в подштанники вшиты десять рублей на автобус и к, извините, пенису, ― понижаешь ты голос почти до шепота, ― привязан ключ от апартаментов.

― Нет, ты это серьезно?

― Не волновайся, ― экран на площади показывает без пяти. ― Если вода будет меньше плюс 20, перенесем дату заплыва. Ну, давай.

― До свидания.

― Ага, удачи.

Думаю спуститься по лестнице к набережной, чтоб не разочаровывать Баклана, а оттуда уже пройди до вокзала. Но время поджимает, и я иду напрямик.

Мне тоже нравится фильм «Бойцовский клуб». Я пересматриваю его не меньше раза в год. Это не ритуал, просто так складывается. Но желание посыпать влажную руку щелочью ни разу не нахлобучивало меня, уж лучше взорвать что-нибудь или подраться. На какой-то из студенческих пьянок мы с Игорем разговорились. Я спросил его про рубец. Он много лил воды. Видимо, и сам не знал, зачем так поступил. Может, чтоб привлечь внимание девушек, или попытаться заглушить боль, может, искал ответы. Судя по второму шраму – ни одной из целей он так и не достиг. Для полного излечения внутренней боли воздействием извне необходимо, чтоб внешние факторы были несовместимы с жизнью. Или это, или – отрезать от себя по маленькому кусочку каждые 24 часа. Либо принять себя вместе со всей болью и дерьмом без остатка и отрезать уже от других, по маленькому фрагменту каждые 24 часа. Что-то подобное говорил я ему на той пьянке, а может, и не говорил. В любом случае, я уже давненько торчу ему два листа, а он был настолько учтив, что не напомнил мне об этом даже на пороге моей безвременной кончины среди чаек, пивных банок и мазутных пятен. В этом моя кредитная политика – брать помалу во многих местах. Сокращает количество отказов, да, к тому же, никто не станет разыскивать тебя из-за ста пятидесяти рублей. Не говоря о том, что я всегда отдаю денежные долги.

Фафа опаздывал. Позеленевший от времени и голубей, Ленин простирал свою длань, указывая путь к месту, где Евгений Гришковец начинал свой путь собакоеда. На входе «Копейки» курило несколько человек, у их ног стояли раздувшиеся дорожные сумки. Я спустился в магазин и купил литр кефира 3,2%. Вернулся к памятнику и начал пить. Легкая фора, так спирт будет медленнее проникать в кровь через желудок.

Двадцать минут. На вокзальной площади, как всегда, было много народу. Приходили и отходили автобусы. Желтели панцири такси. Пахло морем и шпалами. Мимо, звеня и набирая скорость, промчался трамвай, разрисованный георгиевскими лентами. Чуть в отдалении возвышалось здание морского вокзала.

Море энд рельсы. Железнодорожный, а через дорогу морской – такое соседство только здесь и в Венеции. На почтамте можно купить авиабилет и, сев на рейсовый автобус, отходящий от ЖД вокзала, через полтора часа уже быть в аэропорту. Куда угодно и как угодно.

По лестнице, с легкой барской вальяжностью, поднимался Фафа. Прошло двадцать пять минут. На нем были замшевые мокасины, коричневые брюки и свитер в тему. Все это гармонировало между собой и с Саней.

Еще во времена нашей буйнопомешанной юности, когда нормальную одежду можно было приобрести только на большой земле, он постоянно что-то подшивал, перекрашивал, закрашивал, отрезал и приделывал. В результате всегда выглядел заслуживающим доверия. На мне были черные сникерсы RBK, 501-е, белая майка без надписи и потертая бундесверовская куртка. В одежде я придерживался стиля «poor&ugly».

― Здарова.

― Привет.

― Давно ждешь?

― Не, не очень.

― Я смотрю, ты даже не пьян. Даже где-то трезв.

― Подумал, что ты не обрадуешься, увидев туловище без признаков жизни.

― Правильно. Если есть хочешь, можно зайти в «Копейку».

― Саша, ― я положил руку ему на плечо, ― мы должны прекратить эксплуатацию узбеков в «Копейке». Так что, давай сразу к основным блюдам, ― хлопаю я в ладоши и потираю руки. ― Водка, коньяк, херес, виски, джин…чача, антипохмелин.

― Тогда нам на набережную.

― Там что?

― Подберем товарищей, магаданских и… к основным блюдам.

― Тогда нам лучше пройти верхом, мимо плавбазы ТОФ.

― Пойдем.

Начинало холодать, и надо было скорее расширить сосуды. Фафа, судя по всему, уже слегка поддал за ужином, и торопиться ему было некуда. Мой же пост, длинною в день, меня просто убивал. Я старался дышать глубоко, не суетиться и внушал себе мысль, что абстяга – лучший аперитив.

― Фафа.

― Да?

― Куда б ты хотел поехать?

― Отдохнуть или жить?

― Нет, тебе просто оплачивают дорогу куда угодно.

― А обратно оплачивают?

― Ну, допустим, дают билет с открытой датой.

― И у меня до хуя бабла.

― Закатайся, только то, что на кармане.

― Нууу, тогда я не знаю, надо подумать. Там, где пиздато, без денег делать нехуй.

― Ясно.

― А ты бы куда?

― Я думал о Кубе, но теперь, наверно, нет. Воооот.

― Воооот.

На набережной было маловато народу. Погода еще не окончательно нормализовалась и многие предпочитали пережидать по норам. Меня это устраивало. Двигались мы не спеша.

― Санчез, ― неожиданно обратился ко мне Фафа, ― есть у вас нормальный японский ресторан?

― Смотря что ты подразумеваешь под «нормой».

― Чтоб цивильно и по деньгам.

― Рядом с «бенетоном» есть «7 самураев». Но там дорого. На перваке – «Mitami». Нормально пожрать – где-то по штуке с носа, но бухло там конское и выбор невелик. Ты, собственно, с какой целью?

― Ознакомиться.

― В Магадане нету?

― Есть, но…

― Да ладно, доширачная твоя душа, колись. Чистосердечное признание, ― не сильно стучу я кулаком ему по ребрам.

― Помнишь, зимой, продавщица из «Mango»?

― А, имя еще такое, пффф, ― пытаюсь я вспомнить, ― ебанутое, короче.

― Васелена.

― Точно, и где ты их находишь? У меня на постой то Маша, то Катя. А тут, Олимпиада, блядь, Полиграфовна, нахуй.

― Я ж ее в тот раз так и не трахнул.

― Ну да, помню, ты ее так обезболил в клубе, что когда вы приехали…

― Да, да, да, она отрубилась, ― чуть накаляется Фафа.

― Ой, не парься, я просто восстанавливаю хронологию. Ну и что дальше?

― Так вот, позвонил ей сегодня днем, как дела, туда-сюда, помнишь-нет.

― Она что?

― Вроде обрадовалась. Попытался выяснить, одна ли.

― Да кому это когда мешало.

― Она такая, му-хрю, короче, мутно.

― Но встретиться не отказалась?

― Давай, говорит, у меня прическа новая.

Меня так и подмывало спросить где, но я сдержался.

― Тут, рядом с буддистской столовкой, есть кафе «Wasabi», я покажу. Там прилично и, если твоя краля не будет жрать текилу кружками, можно влезть максимум в полторы.

― Кафе? ― он как будто снимает пробу с этого слова, и вкус ему не нравится.

― Слушай, Юрич, если есть бабки, ты ее можешь хоть в Японию свозить, фуги пожрать. Но мне мыслится, что продавщицу женского ширпотреба с нулевым размером не часто балуют и кафе.

― Да, грудь у нее даже меньше, чем у Анфиски, ― произносит он с некоторыми мечтательными нотками в голосе.

― Ну, так: «бери доску, гони тоску». Тем паче, она тебе еще за прошлый раз не отработала. С нее, в принципе, и беляша хватит.

― Александр, знаете что?

― Внимательно.

― Александр, вы, блядь, неисправимый романтик.

― Это да, ― говорю я с некоторой гордостью, ― это мы.

Рядом с неработающим фонтаном Саня набрал кого-то, проговорил секунд двадцать, убрал трубку от уха, спросил меня, знаю ли я, где тут аттракционы с колесом обозрения, и, проследив, куда указывает мой палец, сказал в телефон, что сейчас подойдет.

― Так что за товарищи?

― Женя, он учился в 18-й, на класс младше.

― Я его знаю, как выглядит?

― Крепыш такой. А остальные двое, Андрей и Света, их ты точно не знаешь.

― Ладно.

Крепыш Женя оказался необъятной рамой с бритым черепом и открытой детской улыбкой. Андрей – высокий, чуть за тридцать, в его повадках было что-то неуловимо уставное. Девушка была никакая. Отлично сливающаяся с местностью. На таких сложно составлять фотороботы. Чтобы как-то обозначить ее наличие в пространстве, рядом должна находиться подружка с яркой внешностью. Очень красивая или редкий дикобраз. В противном случае, Свету можно просто не заметить.

― Где-то я тебя видел, ― сказал Женя, пожимая мне руку.

― Мне это часто говорят, особенно с похмелья.

― Нет, где-то я тебя точно видел.

― Ну, может и так. У меня плохая память на лица, имена и события.

Евгений наткнулся вдали от дома на знакомое лицо и мне не хотелось ломать ему «радость узнавания» своим склерозом.

― Вы накатались? ― спросил компанию Фафа.

― Погоди, еще два осталось, ― сказал Андрей.

― Будете? ― спросил Женя.

― Ты как? ― обратился ко мне Фафа.

― Не, давайте сами.

― Мы тут подождем.

Для пива было уже слишком холодно. Сев на скамейку, мы ждали, когда ребята попробуют все аттракционы. На очереди были похожие на «сталкивающиеся машинки», только вместо машинок было две здоровых таблетки и действие происходило в небольшом бассейне. Для пущего веселья имелись прикрепленные к корпусам пластмассовые пистолеты, которые, при нажатии на спусковой крючок, противно пищали.

― А живешь на что? ― задает Фафа свой следующий вопрос.

― Юрич, посмотри, разве это жизнь? Лишь суровая борьба за выживание индивида.

― Квартира. Ты же за нее платишь?

― Родители. Поверь, это обходится им дешевле, чем содержать породистого хомяка. И запаха никакого.

― А пожрать?

― Человек может месяц без еды. В кране сколько угодно холодной воды, электричество бесплатно, воздух тоже.

― Но спирт у тебя из крана не течет?

― Мда, проектировщики не додумали. Ну, вот сейчас ты приехал, а так, по уму, мне бы воздержаться на недельку.

― Ясно, кое-что никогда не меняется, да?

― Кое-кто, но это спорно.

До скамейки доносилось недовольное бухтение смотрителя аттракциона о том, что время вышло и пора швартоваться. Последней на очереди была «летающая тарелка» – большой маятник с крутящимся основанием, на котором расположены посадочные места. Женя еще раз спросил, не хотим ли мы прокатиться и, получив отрицательный ответ, двинулся к кассе.

― Слушай, а эта…

― Света?

― Она с кем из них?

― Света вообще замужем.

― Но муж не смог приехать? ― предположил я.

― Там, пиздец, все запутанно.

Маятник, раскачиваясь, набирал все большую амплитуду, обрезая крики на высших точках подъема, делая их похожими на выдох после перелома ребер.

«как будто жизнь начнется снова,

как будто будут свет и слава,

удачный день и вдоволь хлеба,

как будто жизнь качнется вправо,

качнувшись влево.»

― Сандер, чем ты вообще занимаешься? Я имею ввиду, кроме синьки и написания завещания, ― вывел Фафа тебя из раздумий.

― Обычно четыре дня в неделю я пью, два — отхожу, и законный выходной.

― Заебись тебе, ― смеется Фафа, ― и на что тратишь выходной?

― Тут по желанию, можно пить, можно отходить.

Однако, словно в телемагазине, оказалось, «что и это еще не все». Рядом с русалкой установили огромную «блевательную карусель», сеанс на которой и должен был стать финальным аккордом.

Желающих прокатиться было валом. И пока Света стояла в очереди за билетами, парни пытались выиграть ящик пива. Для этого нужно было проехать пять метров на велосипеде с обратным управлением. То есть, поворачиваешь руль влево – он едет направо и наоборот. Один заезд стоил пятьдесят рублей. Денег они спустили примерно столько, что как раз хватило бы на ящик нормального пива. Но им было по-настоящему весело, а это стоило дороже двадцати четырех банок.

В то время, когда желающих прокатиться не было, устроитель забавы лихо нарезал петли неподалеку, всем своим видом показывая, насколько это просто.

Все, кто испытывал удачу на этом велосипеде, безусловно умели кататься на обычном. Ведь, не зря есть поговорка: «…если умеешь — уже не забудешь». Эти навыки въелись в подкорку с детства и переучиться на месте – хрен получится. А этот парень, рассекая на обыкновенном, вполне может повернуть не в ту сторону и угодить под БелАЗ. «Шла машина грузовая./Эх, да и задавила Николая!».

Женя на карусель не пошел, катались только Света с Андреем. Свой отказ он сформулировал как: «Данунахуй».

― Давайте будем пить коньяк, ― обратился с предложением Женя.

― Очень давайте, ― жарко поддержал я, ждавший подобных слов с самого утра.

― Где тут можно втариться? ― спросил Фафа.

― Вон, ― указал я рукой, ― там через дорогу магазин.

― Ну, тогда ждем этих и двигаем, ― сказал Фафа.

В магазине мы долго обсуждали наш выбор. После стояли в бесконечной очереди из двух человек. Затем были долгие метания в связи с выбором места. Вслед за этим Андрей разбил одну бутылку коньяка об бутылку пива, которую нес Женя. Нам пришлось снова идти в магазин. Когда подошла наша очередь, оказалось, что в прошлый раз мы купили последние три бутылки этой марки. Опять началась полемика. На витрине осталось пойло не дешевле шести сотен и встал вопрос, кто за него будет платить? Тот, кто нес пиво или кто нес конину? Шапито. Я был бы рад заплатить, но остатки денег уже кинул в котел и был пуст. Чтоб не съехать с резьбы, я отошел к автомату с жевательной резинкой и начал искать по карманам мелочь.

― Ты покрасился? ― спросил Саня, подойдя ко мне.

― С чего ты взял?

― Ты какой-то рыжий, и волосы и борода, на улице не заметно, а тут лампы.

― Наверно, из-за недостатка витамина D и переизбытка алкоголя в организме, есть два рубля одной монетой?

― На, держи, ― протягивает Фафыч мне железяку, которой я заряжаю автомат.

― Побуду денек трезвым на солнце и снова стану высоким блондином с голубыми глазами.

Наконец, придя к компромиссу, мы расположились на парапете чуть выше кинотеатра «Океан».

Фафа делал два к одному с колой. Света пила пиво. Мы втроем цедили чистый, запивая газировкой. Ожидание праздника, как всегда, оказалось баче самого мероприятия. Я довольно быстро опьянел. Когда парни начисляли, я поддерживал. Курил тонкие Светины сигареты, у которых приходилось отрывать фильтр, чтоб хоть что-то почувствовать. И слушал рассказы Жени и Андрея. В сюжетах было много пробелов, но общая картина выглядела следующим образом.

Женя приехал купить себе второй мотор, предназначенный исключительно для драги. Андрей возвращался из отпуска, который провел в Китае, домой решил лететь через Влад, чтоб попасть на свадьбу друга. Насчет Светы я не понял, то ли она была с Андреем в Поднебесной, то ли приехала вместе с Женей с Колымы. В любом случае это не мое дело. Саня нарисовался отдохнуть, за шмотками и, может быть, наварить с «Forester`a». Я же, по обыкновению, валялся непришитым рукавом подле окровавленной пизды.

― У узкопленочных, понимаешь, у них все копейки, пожрать, пиво – десять рублей. Барахло, че хочешь, три рубля в базарный день. Бляди по цене шоколадок, правда, страшные, как угроза, нахуй, ядерной войны. Но, после их пойла, понимаешь, сама то.

― Вот она, моя ласточка, вот эта, что слева, ― Женя показывает мне видео на своем телефоне. Запись говно. Ночь. Вид сзади. Два микропикселя. Как тут разглядеть, что его бибика вырвалась вперед на двадцать шесть сантиметров. ― Мощь, да?! ― он пытается показать мне запись второй раз. На помощь мне приходит Фафа:

― Увлекательный рассказ, особенно для Сани, которому на машины похуй.

― Да ладно, пусть, тебе что жалко, ― нехай оратор исчерпает тему и заткнется. ― Так что ты там, Жекос, решил брать? ― спрашиваю я.

― «Skyline» хочу. Года ― не ниже второго, лучше, конечно, четвертого, но, думаю, по бабкам не выйдет. Еще литье надо пиздатое и… ― задумался он.

― Чтоб как у людей, короче, ― решил я заполнить дыру в сюжете.

― Точно, и цвет – металлик, ― подытожил Женя.

Кто бы мне ни рассказывал о Китае, вне зависимости от годового дохода, социального статуса и уровня образования; без разницы, в какой части страны побывал и в чем заключалась цель поездки, всегда повествование начинается с грошового бухла и огромных порций еды по бросовым ценам. Нация блокадников, внуки каннибалов. Поехать в другую страну, чтоб пожрать недорого. Когда можно просто сходить в китайский ресторан, где китайский китаец приготовит тебе (один в один) такой же китайской еды, как в Китае, по разумным ценам. Трупоеды. И кто сказал, что я должен построить дом, посадить дерево, воспитать сына и дрочить по пять раз в день на свежий автомобильный журнал.

― Классная у тебя куртка, ― сказала мне девушка, когда я стрелял у нее очередную сигарету.

― Третьего дня с мертвого немца снята.

― Что, прости, я не поняла.

― Он снял ее с мертвого немца, три дня назад, ― объяснил ей Саша.

Спасибо ему огромное, он знает, как я не люблю повторять. Человек, который задает вопрос, по идее, должен внимательно слушать, чтоб не пропустить ответ. Если ему не интересно то, что ты рассказываешь – незачем было спрашивать. Если плохо слышит, пусть купит аппарат. Если это только светская беседа, пусть просто улыбается и кивает. И, вообще, не люблю, когда меня доебывают.

Закончив с коньяком, мы перешли на Арбат. Скамья, на которую мы приземлились, стояла напротив ларька, что было весьма кстати. Пили только трое. Фафа и Света ели луковые чипсы. Первую бутылку пива я пил с чувством, которое испытывает человек, совершающий заведомо предосудительный поступок, но абсолютно ничего не способный с собой поделать. Ко второй бутылке шкурахода как не бывало. Я знал, что, когда я проснусь в следующий раз, мне будет космически хуево, но меня это вполне устраивало.

― И ты понимаешь, я ведь знаю, сука, кто это сделал и ему пиздец. Сука, я ее только до ума довел, конфетка, понимаешь.

― Так нахуя он ее спалил? ― спрашиваю я Андрея.

― Да он в буру встрял на сорокет, ему сказали: «спалишь – в расчете». А бабок у него хуй, вот он и подвязался.

― А ты как узнал, что это он?

― Так они, ну, которым он торчал, понимаешь, они его сами и слили.

― А, ― доходит до меня, ― они его хотели подставить?

― Нет, ты не понял, ― обстоятельно, как отстающему, объясняет Андрей, ― подставить они хотели меня, я ее только, понимаешь, из покраски забрал.

― Так зачем же они тебе его слили?

― Ну, как же, ― объясняет он мне элементарные вещи, ― а машина?

Да, нелегко приходится владельцам легковых автомобилей. Я понял примерно так же мало, как и интересовался этой историей. В подворотне, идя отлить, я выблевал вторую и третью бутылки. Поболтал на обратном пути с какими-то ребятами, во всяком случае, они меня знали. Поел чипсов, взял еще одну бутылку, покурил, назвал Сашу Фафой, чем вызвал дружный смех всей компании, кроме Фафы.

Женя и Андрей сперва бодро подъебывали его, но быстро сдулись и переключились на свои рассказы. Мы попробовали дозвониться до Свина в Тольятти, но у нас не вышло.

Саня со Светой откололись раньше всех, когда мы прощались и он протягивал мне сотню, которую я у него попросил, наши взгляды пересеклись. Я не очень умен и совершенно не проницателен, много пью и мало ем, много дрочу и мало разговариваю с людьми. Но иногда я вижу, что написано на их лицах, иногда, потому что мне, в основном, нассать. Окружающие частенько воспринимают меня как величину, которой можно пренебречь, и поэтому не стараются скрыть от меня свой не ебаться глубокий внутренний мир.

Подобный взгляд и выражение лица я видел часто, слишком часто. «Александр, мы по уши наебаны вами, в наших самых лучших ожиданиях». Такое вот длинное название. Лицемерие, упущенная выгода, презрение. Фафа, кто угодно, но только не ты. Брат, не прививай мне чувство вины. Блядь, да эти уроды даже твоего погоняла не знали, тебе на них не по хуй? Я начал отказываться от купюры, которую просил полминуты назад, но Саня настоял. Потом он ушел.

― Ну да, во внутренних войсках, проблемы? ― Андрей пристально смотрит мне в глаза, но, видно, фокус у него уже не наводится. Теперь история с паленым драндулетом приобретает форму. Хлебное место – наркоту и шлюх вкрытку таскать. Проблем никаких, конечно, могу познакомить с фантиками, у которых найдутся, но кому от этого станет легче? В этой стране небезопасно махать на всех углах трудовой при такой профессии.

Женя еще семнадцать раз спросил: «где он мог меня видеть?». Мы опять взяли по пиву, поорали с какими-то кексами под гитару и потерялись. Видно, я скипнул по-английски. До дому я шел пешком. Идея о том, чтоб поймать таксо, осенила меня только в собственном подъезде. Да, по дороге я вспомнил Женю. Он учился в классе ЗПР, классной у них была Раиса Федотовна, наша учительница по литературе. А теперь вот приехал за второй машиной. Интересно, какая машина у того, кто определил его в ЗПР? Хотя нет, не интересно.

 

 

Глава 8

 

С утра меня лучше не трогать. С утра – это тридцать минут после пробуждения, в любое время суток. Сильно забарабанили в дверь, сильно, часто и ногой. Не открывая глаз, я вскочил с кровати и в два прыжка оказался у брони, по дороге задев пустую бутылку, по-моему, «Балтики №3».

― Ты еще не готов, мы опаздываем, одевайся скорее, ― с порога начал, судя по голосу, Фафа.

― Да, сейчас, минуту, только в душ, проходи, я уже, ― бормотал я, закрывая за собой дверь в помывочную.

Вода холодная, паста мятная, голова лысая, «Fairy» яблочный. Даже температура воды не помогла мне толком проснуться, лишь чуть-чуть приоткрылись глаза. Куда мы так скорее опаздываем? К чему я еще не готов? Злой я только после пробуждения, а в данный момент, не целиком отошедший от вчерашнего и ото сна, я дезориентирован и легко поддаюсь внушению.

― Гвоздь, давай быстрее, нас такси ждет.

― Сейчас, сорок пять секунд, зажигай спичку.

Плохие новости, если Фафа называет меня Гвоздем, значит, он злится. Хорошие новости – в моем шкафу висят отглаженные 506-е и зеленая майка с длинным рукавом. После душа ощущения от движений напоминают передозировку новокаина. Я быстро одеваюсь, выпиваю стакан воды и закрываю дверь.

В такси я сажусь на заднее сидение, между вчерашней девушкой и Фафой. Рядом с водителем лысый здоровяк. Я здороваюсь со всеми включая водилу, не без удовольствия отмечаю усталый вид парня на переднем сидении. И мы трогаемся. Все вместе, в машине, относительно улицы. Умом, относительно ускользающей нормы – я один. На торпеде замечаю зеленые цифры: 8 разделить на 37. Вот теперь я окончательно проснулся.

― Саша, а куда мы едем? ― говорю я как можно спокойней. Может, в шашлычную? Точно, мой друг решил накормить меня обалденным завтраком на Шаморе. Лаваш, зелень, аджика, шашлык из баранины, две бутылки армянского пива и граммов сто водочки в запотевшем графинчике, нет, лучше семьдесят. А пока все готовят, быстренько окунуться в море – снять тремор и нагулять аппетит. А после трапезы еще разок, разогнать хмель.

― Машину смотреть, ― говорит он, сдерживая раздражение, смотря в окно, типа, надоело всем одно и то же объяснять.

― А, машину. Главнокомандующий, ― обращаюсь я к таксисту, ― часы правильно идут?

― Обижаешь, у меня всегда по Москве, ― говорит он.

― Прости отец, решил убедиться, свои дома забыл.

Уперся локтями в колени и положил голову на ладони. Я бы с удовольствием блеванул, но все вытощнил еще вчера, по дороге домой.

К полудню прогрелось до двадцати пяти. Я потел неудержимо и безостановочно. Ко второй стоянке мне хотелось убить себя, к четвертой кого-нибудь, после шестой – всех. Попросил Сашу напомнить имена присутствующих. Я мог бы уехать в любой момент, но дома кончилось все, что можно есть без кетчупа, выпивки и денег нет, дел нет, поспать уже не удастся.

― Женя, тормозишь его, говоришь куда надо, он оглашает цену, ты скидываешь сотку, если соглашается – едем, нет – ловим следующего, пять подряд, если все отказались, значит это действительно далеко. Ловишь шестого и скидываешь полтинник. Это долгий вариант. Если быстро, скидываешь полтинник и едем. А где это находится – я ни разу не краевед, по стоянкам и разборкам не мотаюсь.

Телочке было фиолетово, Женю не устраивала моя некомпетентность в роли экскурсовода, после того как я открыл ему секрет ловли диких мустангов, он явно хотел от меня избавиться за ненадобностью. Фафа, видя, как мы накаляемся, время от времени говорил: «сейчас, еще пара стоянок и отдыхать».

― Саша, все нормально, выбор машины – дело серьезное, тут не надо торопиться, – разряжал обстановку уже я. А сам просто потел, когда желание спросить: «кто из вас, автолюбители, решил взять меня в это феерическое путешествие, может, я вчера обещал помощь в этом увлекательном, сука, занятии?», становилось неудержимым, закуривал сигарету. Пачку я купил в полдесятого и на данный момент в ней оставалось девять сигарет.

Ближе к четырем уличные градусники показывали 30 в тени. Моя майка стала похожа на плохо отжатую половую тряпку, мою двухнедельную бороду, повинуясь силе притяжения, щекотали капельки пота. А я все продолжал потеть, и останавливаться, судя по всему, не собирался.

Наконец-то устали все, и было решено на сегодня закончить. Не считая бутылки китайского чая и четырнадцати сигарет, я ничего не ел. Посему рассчитывал на комплексный обед и нормальный алкоголь.

― Тебя домой или с нами поедешь? ― не оборачиваясь спросил меня Женя, с переднего сидения.

Буй тебе на рыло и звезду на воротник. Святая невинность. Нет, просто святой с большой буквы «ХУЙ». На одних такси я сэкономил тебе не меньше штуки.

― Жень, ― улыбаюсь я ему из зеркала заднего вида, ― чтоб лицезреть меня дома, надо было меня оттуда и не выдергивать, поехали, поедим.

― В следующий раз так и сделаем, ― говорит он.

― Заметано, старина.

Жара, голод, похмелье, как следствие накал. До гостиницы мы доезжаем молча. Фафа платит на ресепшене за новые сутки на старом койко-месте. Затем идем по какому-то длинному коридору, петляем по проходам и оказываемся в кафе. Я сразу иду в туалет, мою руки, лицо, вытираю их бумажными полотенцами и возвращаюсь в зал. Наш столик в углу, прямо под работающим телевизором. Если бы не он, это место вполне сошло бы за средний ресторан, видимо, все дело в налогообложении.

Меню уже принесли, но, как в игре, когда бегаешь вокруг стульев под музыку, на одно меньше. Саня протягивает мне свое, я отказываюсь.

― Ты что, есть не будешь? ― спрашивает он.

― Да я так закажу, ― говорю и упираюсь взглядом в телевизор.

Звук на минимуме, я силюсь понять суть происходящего, через несколько минут приходит официантка, девушка в районе двадцати, не красивая, но опрятная.

― Вы выбрали? ― спрашивает она, открывая блокнотик и щелкая ручкой.

Все выжидают, никто не хочет быть первым, даже в этом.

― Девушка, у вас херес есть? ― решил начать я.

― Да, конечно, вам какой? ― берет она меню из Жениных рук, ищет и подает мне раскрытым на нужной странице.

Я выбирал справа налево и ткнул пальцем в тот, что был посередине.

― Вам сколько?

Сперва я решил взять бокал, но дабы не вводить персонал в искушение, остановился на бутылке.

― И, кто-нибудь будет? ― спросил я у сидящих, ― значит, один бокал. Вымя у вас есть?

Света прыснула. Фафа улыбнулся. Женя, судя по взгляду, проклял меня и всю мою семью до тринадцатого колена в обе стороны.

― Что, простите? ― официантка смотрелась испуганно-растерянной, как ребенок в спальне М. Джексона.

― Вымя коровье есть в наличии?

― Нееет, ― немного отойдя от шока, протянула она, видимо, сверяясь со своим внутренним меню, ― есть отбивная из телятины, бефстроганов.

― Значит, херес есть, а вымени нет?

― Дааа, ― снова проконсультировалась она с кем-то внутри.

― Как все изменилось. Тогда, пожалуйста, отбивную и жареную картошку на гарнир.

Сделав заказ, я снова положил глаза на телеэкран. Девушка опросила остальных, собрала меню и ушла на кухню. И чего она так разволновалась, ее первый стремящийся ко второму на вымя никак не тянул.

― Александр, Александр, ― с улыбкой произносит Фафа. Мол, ох уж эти дети.

― Слушай, не я блюдам названия придумываю. А бефстроганов, что лучше? Я, когда слышу, прямо так и представляю: быка подводят к машинке для уничтожения бумаг…

― Шредер, ― подсказывает Саня.

― Ага, и суют, живьем, это его самое дорогое бычачье, прямо у него на глазах в этот шредер.

― Какая гадость, ― говорит Света.

И мы все вместе смеемся над моими кулинарными кошмарами. Приносят графин апельсинового сока, мою бутылку и стекло. Девушка наполняет и удаляется.

― Можно я попробую, ― просит Света.

― Будь как дома, ― говорю и пододвигаю бокал, держа его двумя пальцами за ножку.

Она морщится, кашляет и, запивая соком, говорит: «на «Анапу» похоже».

― А ты что ожидала, настойку на херах? Просто крепленое белое.

― Вкус детства, ― говорит Женя, отхлебнув.

― Только подъезда не хватает, ― заключает, продегустировав, Саня.

Плохая реклама – самая лучшая. Все поняли, какая это отрава, и вернулись к раздавленным цитрусовым.

― А еще, ― говорю, наполняя второй бокал, ― фишечка сейчас, суши на японский манер называть.

― Да я читал, ― говорит Женя, ― как же там…

― Суси, сасими, ― напоминает Света, ― у них «ша» нет.

― Вот, как услышу, так и представляю: осень, пустой темный перрон, лужи. В вонючем общественном туалете, на коленях стоит девочка несовершеннолетняя, в розовой синтепоновой куртке, грязной джинсовой мини-юбке и драных чулках. А в маленьком ее кулачке, с синими венками, зажат засаленный полтинник…

― Пиздец, ― только и говорит Женя.

― Все, не пойду в японский ресторан, ― произносит с улыбкой Фафа.

Света ничего не говорит.

― …А кто-то кончает ей в голову и плачет.

На секунду становится так тихо, что слышны звуки, доносящиеся с кухни. Первым прорывает Фафу, Женя, выпустив с шумом весь воздух из легких, становится красным, как «помидор в манной каше», Света, сидящая слева от меня, пихает в бок, и, сквозь смех, произносит «пошляк».

Мою еду приносят последней. Я прошу сделать телевизор погромче и присоединяюсь к общей трапезе. В коробке, оказывается, решается судьба зимних олимпийских игр 14-го года, от нас Сочи. Комментатор, в ожидании жеребьевки, гонит одно и то же, по кругу. Ведутся прямые трансляции с площадей, на которые согнали электорат с маленькими флажками и майками, надетыми поверх одежды.

― А вот хмели-сунели – это как 134-я с отягчающими, ― говорит Жека, оторвавшись от своей баранины в горшочке.

― Давайте только рататуй не обсуждать, ― произносит Света, и мы втроем, оторвавшись от своих тарелок, молча улыбаясь, смотрим на нее.

Довольно быстро съев принесенное, я не спеша тянул вино, продолжая следить за олимпийскими страстями.

Сработал таймер, замкнуло цепь и прогремел взрыв. Устройство было начинено безумием, триколорами, криками ура, подсчетом будущих барышей, рекламой «Nike». Пояс шахида, прикрепленный к Чебурашке-альбиносу, разнес его на атомы по всей акватории Черного моря.

― Круто, теперь у нас будет олимпиада, ― довольно громко сказал Фафа. Света уставилась в экран, я уже был там. Прибежали обе официантки и повар с кухни, вытирая руки об видавший еще Москву-80 фартук. Сложнее всех было Жене, он сидел прямо под телевизором, и ему приходилось, вздуваясь венами и жилами, выгибать покрасневшую бычью шею, чтоб хоть что-то увидеть. Людей из телевизора не иначе нафаршировали экзстази, а из жидкостей были только энергетики. Толстые ребята в одинаковых костюмах подорвались как скипидарные и давай обнимать себя и всех вокруг. Если бы им дали побольше катышков, могло бы выйти жесткое гейское порно в прямом эфире на центральном канале в прайм-тайм. Рейтинги бы скакнули, как давление у гипертоника. «Дом-2» сосет.

«Мы ждали этого тридцать четыре года, тридцать четыре – и дождались, у нас будет олимпиада, УРА» – размазывал свои слюни по объективу модно небритый хмырь. Люди на площадях радовались без допинга, обнимались платонически, жали друг другу руки, махали штандартиками, поправляли майки. Журналисты пихали микрофоны в самые осмысленные лица из толпы. «Скажите, что вы чувствуете»?

«…это классно, наконец-то, мы заслужили это, новые рабочие места, Сочи станет курортом мирового уровня, подъем экономики, вперед, Россия, Ура», ― все респонденты отвечали примерно одинаково, то же, что гнал на репите два часа подряд чувак с проводом в ухе. А что, действительно, праздник. Кто-то из персонала в порыве братских чувств положил мне руку на плечо.

― Нахуй убери, ― не оборачиваясь, тихо, но твердо сказал я.

После шли интервью в прямом эфире с деятелями культуры, спорта, политики. Все, конечно, говорили, насколько это волшебно, супер, десять в шестой степени, потрясающе и все золото будет нашим, вперед Россия.

Женя расплатился за обед. Мы попрощались. Он и Света пошли в номера. Мы с Саней вышли на улицу. С собой я прихватил бутылку, в ней плескалась треть.

― Ты куда сейчас? ― спросил Фафа.

― Домой, почитаю, на херес хорошо ложится «Максим и Федор».

― Денег надо?

― Восемь, на сарай. Хотя в такой день, не думаю, что меня примут за бухло в общественном месте. Можно и пехом, или не платить или не идти, ― говорю я закуривая.

― Я завтра Васю гуляю.

― Совет да любовь.

― К черту, ― мелко сплевывает он трижды через левое плечо. ― Так что, не увидимся.

― Хоть высплюсь. Ты, короче, как чего, заходи, я всегда дома, если вдруг – оставь записку, номер я знаю.

― Хорошо, на днях, к вечеру.

Мимо проносятся несколько автомобилей, водители давят из клаксонов звук, а пассажиры держат за древки развивающиеся на ветру российские флаги.

― Патриоты, бля. У них всегда наготове штандарты, нагайки, дудки, ватно-марлевые повязки и дедушкины ППШ. Им только дай повод всем этим воспользоваться и лечь ногами к взрыву, ― от вина я становлюсь многословным.

― Слушай, ― достает он лопатник и загребает из него, не считая, все, что лежит до пятисотенных, ― вот возьми.

― Да не надо, ― мне не по себе, так бывает всегда, когда я натыкаюсь на проявления участия, которых не заслужил.

― Давай, я же знаю, что ты пустой, возьми, ― деньги он засовывает мне в ладонь. Впрочем, особо я не сопротивляюсь, как только кончится эта бутылка, мне потребуется свежая.

― Спасибо, надеюсь, что когда-нибудь смогу сделать для тебя что-нибудь, что-либо, ― слова застревают в горле, ― подобное.

― Там видно будет, ― похлопывает Фафа меня по плечу, ему немного не по себе из-за всей этой мелодрамы.

― Ну, пошел я, ― говорю, засовывая купюры в карман.

― Ну, пошел ты.

Мы проходим двадцать метров от входа в кафе до главного входа, жмем руки и разбегаемся.

Пятьсот семьдесят – пересчитываю я на ходу. Мне становиться совестно, что я так плохо думал о нем вчера ночью и почти весь сегодняшний день. Легко дружить на расстоянии три тысячи километров. Редкими наездами – сложнее, занимать вместе с другом одну оккупированную территорию – практически не подъемно с возрастом.

Я иду мимо главпочтамта к остановке, по дороге прикладываясь к бутылке. Фафа только что скинул меня с хвостов, но не всякий в этой ситуации подогрел бы дензнаками. От меня и моих внутренних органов, выражаю вам благодарность. Сажусь на «60-й». Место у окна, народу почти никого. Идти пьяным по улице еще куда ни шло, но с тарой и деньгами – неоправданный риск.

От вокзала до семеновской – небольшой затор. Я пью вино и жалею, что в автобусах нельзя курить.

Видимо, морозить мне задницу до трагической. Была у меня мысль, достать денег и провести зиму на югах. Естественно, заграницу бы я не осилил, но плацкарт и комнату у бабушки в тихом курортном городке вполне. Раньше просто денег не было, теперь тех, которые я смогу поднять, не хватит. В общем, остаемся зимовать, сука, в рот его ебать. Или так, или в лапы к израильской военщине. Мертвое море, мертвые арабы.

Допив, ставлю бутылку в ноги и прислоняюсь виском к стеклу, ожидая своей остановки. Ехать еще столько же, а из меня сейчас нефть пойдет напополам с мочой. Еблабаны, чему вы радуетесь. Новые рабочие места? На стройках и так рук не хватает. Одни экономисты да юристы в стране. Новые рабочие места для тысяч холуев? Я еще понимаю, чему радовались дядьки в пиджаках, но вам-то, огородники, в пору занимать круговую оборону. Они сожгут ваши дома вместе с вами, разровняют бульдозерами и построят отели для себя и бордели для себя, при участии ваших детей. Эйнштейн говорил: «единственный способ выиграть у казино – это незаметно таскать фишки у крупье». Тут то же. Ты не у кормушки? Гуляй. Если живым отпустят.

Не плачу в автобусе, просто не могу больше терпеть, перебегаю дорогу, чуть не попадая под машину, за гараж у «чики-рики». Уфффффф. Счастье есть. Теперь не спеша через первореченский рынок и по домам.

«Ту-ту, я опять не в Крыму, а в котельном дыму». Перед рынком, как всегда, сидит бабушка с мешком туалетной бумаги, сидит и форцует. В свое время накупила, думала заживет, еще гадить и гадить, а вот как вышло, не понадобилось. Распродает.

― Что, бабуль, не срется?

― А, чего, милок?

― Два рулона, мать, будь любезна, ― протягиваю деньги.

― А, от сдачи нет, не идет седня торговля, милок.

― Ну, тогда тебе, ба, на слабительное, спасибо.

Рядом хиппи патлатый на флейте выводит. Кинем чирибас в тюбетейку. Удивительно, как меняет человека необходимый децл, греющий ноги через карман. И походка уверенней, и взгляд дружелюбнее и выражение лица, еще не улыбка, но уже не оскал. И перспективы намечаются и ритуальный меч для суицида отложен в долгий ящик. Вина, сигарет и сыра. Сыр – это же чудо как хорошо к вину.

Дома включил «NOFX» и закинул в лист Lily Allen. Налил и нарезал. Я читаю Шинкарева произвольно, любимые места, но начинаю всегда с тридцать седьмой страницы. На ней история про то, как Федор сдал на приемный пункт бутылку, внутри которой был его кот.

 

 

Глава 9

 

Проснувшись, я выпил стакан воды, встал на колени перед унитазом и стал звать Эдика.

― ЭЭЭЭЭЭДИк, ЭЭЭЭЭДИК, ээээ, эээ, ЭдиКк.

Эдуард так и не соблаговолил, но мне, вроде, стало легче. После я поссал и промочил свисток под струей воды, хлор слегка оттенил кислый рвотный привкус в полости. За окном светило солнце.

Чем можно заняться в такой прекрасный солнечный день? Мягко говоря, всем.

У меня осталось немного сыра и полпакета вина. Отличный день. Дела есть? А когда они у тебя были? И то верно. Включить «Billy`s Band», он всегда хорош, если на завтрак алкоголь. Нарезать остатки сыра, вино в кружке, наполовину разбавить водой (завтрак все-таки) и закурить.

Двести грамм, полет нормальный. И пусть тени еще не успели исчезнуть, день уже расписан по стаканам. Я на 24 часа снимаю с себя ответственность за все, что случится с моим участием или без такового, где бы то ни было. Типа раньше было не по хуй. Сегодня особенно. Хорошо пить целый день, начиная с утра и до тех пор пока не отключишься. Лучше делать это в одиночестве. И чтоб музыка из динамиков убивала любую мысль в зародыше.

Сто двадцать с перхотью, ух ты, два рубля со Смоленском, как раз для моей коллекции. Катюши, одна дает залп, другая готовит расчет, «из сотен тысяч батарей, за слезы наших матерей».

Мыться? Может, еще зубы почистить? Я уже прошел утренний обряд дезинсекции.

«Солнце вышло из-за Фудзи,/По реке поплыли гуси./ Молвил Федору Максим:/– Ну-ка, сбегай в магазин.»

Зеленые шорты, тапки и белую майку без опознавательных. Разливное не взбодрит, а только вспучит. И остается мне как встарь: аптека, улица, фонарь.

Хорошо, на улице птицы, мухи, люди, машины. По пути беру с фруктового лотка зеленое американское яблоко, пока продавщица не видит или делает вид. Вытираю об майку и вгрызаюсь. Струйки сока катятся по щетине, капая на тишотку и на пыльный асфальт.

― Добрый день, у вас есть медицинский спирт? ― спрашиваю я, откусывая от твердой сочной плоти.

― Есть Ламивит, ― говорит она, ощетинившись раскаленными шипами своего презрения, которые тут же тупятся о стену моего утреннего похуизма.

Я тебя сразу раскусила, да. Тебе не раны промывать, тебе выпить, нажраться с самого утра. Такой молодой, а уже алкаш. С утра выпил – целый день свободен. Возьми вот настойку на водорослях. И самому не противно, моя бы воля, я бы вас расстреливала, хуже свиней, или на лесоповал.

― Сколько?

― Тридцать пять пятьдесят.

― Три банки, будьте любезны.

Она молча ставит на прилавок три картонных коробки и скидывает в блюдце сдачу.

― А фирменный пакетик?

Она достает из-под прилавка маленький пакет и кладет рядом с коробками. Как бы говоря «у нищих слуг нет».

― У вас золотое сердце, фройлен, ― говорю, утрамбовывая пакет и собирая мелочь, ― я за вас молиться буду. Вот, как допью это, так пойду и поставлю свечку в сатанинской церкви. Дай вам всего.

― Да пошшшш… ― я обрубаю невнятные шипяще-свистящие дверью с колокольчиком.

Жизнь налаживается, доедаю по пути яблоко и кидаю огрызок в урну. На сигареты не хватит, но у меня на антресолях валяется початая пачка «гвоздей».

Э-эх, милая женщина, если бы ваше мнение имело бы для меня хоть какое-то значение, может, зубы я не почистил бы, но одеколоном мог побрызгаться. Внутрь. Уверена, что лучше, чем я? Пожалуйста, мне что, жалко, будь лучше. Только, может до того как стать лучше, попробовать, только попробовать, стать добрее, честнее, хотя бы по отношению к себе, стать более понимающей. Или хотя бы вежливой. Чистоплюи. Готовы рыдать над бомбардировками Ирака, но пройдут мимо избиваемого, даже не вызвав ментов по своей навороченной трубе. Человек на улице валяется. Нажрался, наркоман. А, может, с сердцем что? Не мое дело, на это скорая есть. А бомж в снегу? Он сам выбрал, его пить никто не заставлял. А что, не человек, вытащи из сугроба. Это уже не люди. Ну, вызови скорую или, хуй с ним, ментов, им все равно план давать, а ему уж лучше в трезвяке, чем в братскомаргинальной могиле.

К человеколюбию они могут взывать, только когда самих прижмет. Такие способны быть лучше только по отношению к вышестоящим, к полезным, к опасным, к выгодным. Шестерки в душе. Я-то, чего доброго, могу побриться и протрезветь, а у тебя жопа толстая и ноги кривые. Овца.

Общеукрепляющее, жизнеупрощающее, мозгоразрушающее. О передозировках сведений нет. Противопоказания: нефрит, беременность, кормление грудью, детский возраст, щитовидка. К применению: астенические состояния, период выздоровления после перенесенных заболеваний, при повышенных физических и умственных нагрузках. Если приглядеться, видно как хлорофилл плавает, с витамином А на пару.

Жидкость бледно-зеленого цвета. Можно пить так, можно разбавить на глаз – до крепости саке или водки. На вкус, ну какой может быть вкус у водорослей, настоянных на спирту. После трети бутылки начинает крутить живот, но это до тех пор, пока спирт не произведет своего анестезирующего эффекта. Следом в голове начинает шуршать галькой море и в другой синеве – протяжно надрываться глупые пернатые.

Я буду сильно разбавленный, у меня сегодня целый день, который мне не нужен, хочется напрочь вычеркнуть его из памяти.

Никогда не понимал людей, которые пьют технические жидкости. Это уже не сипуку, это форменное харакири. О тебе же, болезный, Минздрав печется. Пойди в аптеку, купи чуть меньше и дороже, зато гарантия, что не ослепнешь после первой и не двинешь кони после второй. Дары моря, настои на травах. Заботятся о тебе, а кто ж кроме тебя бутылки собирать будет, министр? А ты так свое здоровье не бережешь, стеклоочиститель поганый пьешь по подвалам.

Под ламивит сегодня Владимир Семенович Высоцкий.

Один раз я пил жидкость для мытья ванн. Была пасха. Приехала Янка. Наша рота стояла в наряде по камбузу, мы толкнули мешок картошки, но денег все равно хватило только на четыре банки, зато разбавляли мы яблочным соком. Янка привезла шайбу гашика, грамма на три. Которые мы взорвали в два захода. «Компот» закусывали куличами и крашеными яйцами. В бога начинаешь остро верить в моменты, когда взяло за жабры, но если тебе так хорошо, как нам было в тот вечер, допускаешь, что он вполне еще может быть.

Под новый год всегда одно и то же, смотришь какую-нибудь «дежурную часть», а там барак в очередном «Шанхае». Стол, на столе: оливье, под шубой, заливное, жаркое, пельмени, все как положено и пятилитровая канистра с «незамерзайкой». У стола семья в полном составе, остывает. Проводили старый год и ушли вместе с ним.

В тот вечер, когда мы вышли с Большим на перекур за камбуз, он предложил:

― Давай, трахнем.

― Антон, ― сказал я ему, ― ты мне товарищ, но если ты ее хоть пальцем тронешь, я тебе обещаю несчастный случай на следующих батальонно-тактических. Дембельнешся первым из призыва, в ящике.

― Ладно, че ты гонишь, Гвоздь, я пошутил, ― сказал он, выдыхая дым из ноздрей.

― Ты пошутил, я пошутил, пошли лучше вмажем, комарада, ― приобнял я его за плечо.

То есть, технические жидкости напрочь отбивают у человека чувство юмора.

После первой банки я как кусок промысловой породы, выброшенный на берег. О, у меня же где-то был гематоген. Щас, устроим «36,6», кровь и шоколад.

Если ослеп после первой, надо махом вторую, перерывчик небольшой. Че уж там. Но лучше не доводить.

Я досматриваю «Губку Боба» и разбавляю следующий флакон, крича внутри: «Банзай! Банзай!»

 

 

Глава 10

 

Проснувшись от столкновения с моим затылком инородного объекта, я резко вскочил с кровати, пытаясь сориентироваться.

― С добрым утром, Саша, ― донеслось со стороны окна. В проеме, отогнув занавеску и держась рукой за решетку, висел Фафа. ― «Эй, хромая хуета, отворяй-ка ворота!»

― А, да, че, щас, ― начал я крутить головой, пытаясь сориентироваться. Наконец-то сообразив, что от меня требуется, пошел открывать.

― И силен же ты дрыхнуть, скоро шесть, ― говорил он, закрывая за собой дверь, ― давай собирайся, где там мой сотовый?

Ну вот, запустили с утра телефоном, назвали хуетой, опять волокут куда-то.

― Я только помоюсь, располагайся.

Погода на улице стала похожа на летнюю, поэтому и холодная вода – более приемлемой температуры. После душа пытаюсь проблеваться, но выходит только желчь с кровью. Мне надо срочно что-нибудь съесть для восстановления сил. Я чищу зубы.

― Что это за дизтопливо? ― вертит Саня в руках пустую бутылку от ламивита.

― Это, мой дорогой гуляка Джонни, есть жидкость для приобщения к дзен-буддизму, ― сказал я, сливая из бутылок в стакан и выбирая бычок пожирней.

― Я же тебе нормально денег дал.

― «То, что вы прислали на прошлой неделе, мы давно уже съели»

― Может, ты не будешь… Саша, ох Сааашаа.

Произнеся: «начало нового дня, это вам не хуйня», я накатил грамм пятьдесят чистого, напиток, обогнув вкусовые рецепторы, чебурахнулся в желудок и начал вызывать рвотные спазмы, которые я забил глубокой затяжкой беломора с задержкой дыхания. Из глаз покатились слезы. «Кто сюда войдет, тот отсюда не уйдет». Через полминуты все прошло.

― Фу, ― выдохнул я облако, как лошадь на морозе, ― куда идем?

― Синька – чмо!

― Давай потом в нарколога поиграем, я б пожрал чего.

― Мне надо в интернет-кафе.

― Ладушки. Шорты, джинсы?

― Джинсы, и куртку накинь.

Я полил растение и поставил его на окно. Надо на днях протереть листья.

Вкинулся в одежду, покидал мусор в пакет, выпил стакан воды и закрыл за собой дверь.

Мы поднялись по железной лестнице и оказались около серебряного «Skyline`a».

― Женина?

― Да, сегодня купили. Далеко ехать?

― Знаешь что, давай ее здесь оставим, кафе через двор, там с парковкой напряженка.

Саня погружается в раздумья, но, выгружаясь из них, решает принять мой вариант.

― Пошли.

― Ты можешь идти поживее? Как на похоронах. И, ради бога, не шаркай.

― Это синдром мозжечковой деградации.

― Че?

― Кирялово разрушает клетки мозжечка. Он отвечает за положение тела в пространстве.

― И это у тебя?

― Ну так, первые звоночки.

― Откуда знаешь?

― Штудирую между запоями медицинскую литературу.

― Далеко еще?

Я развалился на диване перед четвертым компьютером. Фафа скидывает в Магадан фотографии «Forester`ов». После проверяет свою почту и пишет пару писем, больше похожих на телеграммы.

― Тебе что-нибудь надо? ― спрашивает он меня, имея в виду сеть.

― Нет.

― Почту проверить?

― У меня нет ящика.

― Ты же мне что-то скидывал.

― С чужого.

Из всех фобий, технофобия сейчас самая модная на земле.

Мы возвращаемся к машине и едем в центр.

― Какие планы? ― спрашиваю я.

― Никаких, поехали пожрем в «копейку». А там видно будет.

В закусочных прежде всего следует обращать внимание на обслуживающий персонал. Мы едим с ними из одного корыта. Сальная кожа, нездоровый цвет лица, прыщи, лишний вес, особенно у женской половины. Охрана выглядит лучше, но не намного.

Да, к тому же, эта плохо скрываемая ненависть не оставляет сомнений насчет специальных физиологических ингредиентов.

Двигаю свой разнос мимо людей, которые видят во мне и таких как я, святой источник своих бед. Мы будем приходить сюда каждый день, чтоб вам было на кого валить. А вы не дадите нам умереть от голода, чтоб мы могли приходить.

Только не надо брать рыбные котлеты, слишком много в них кладут рыбы. Так подавишься кальцием, и ни один поваренок не станет тебя откачивать. Они встанут полукругом и будут смотреть, как ты краснеешь, выкатываешь глаза, показываешь жестами на свою спину, затем синеешь и с хрипами теряешь сознание.

«Типа греческий» салат пересолен. В борще слишком много комбижира. Пюре – из дешевого полуфабриката. Не представляется возможным определить, кто живет в этой котлете, сок из пакета наливают при тебе. Хоть тут гарантия, что никто в нем срамоту не полоскал.

Фафа берет себе только сок. Мы садимся между постерами «Не пей метилового спирта» и «Помни о колесах». Заведение стилизовано под столовку времен застоя, на стенах старые агитплакаты. Мой любимый – «Напился. Подрался. Сломал деревцо. Стыдно смотреть людям в лицо». Но место под ним занято.

По ящику – MTV. Какая-то неезженая певица, видимо с очередной «фабрики».

Если бы не голод, есть это было бы сложно. Хотя, с недавних пор, к еде я отношусь проще. Она должна быть питательной, по возможности не вредной, если повезет, полезной, ну а вкусной? Это уже лишнее, но мы не против.

― Как, ― спрашиваю я у Фафы, отделяя ложку от целлофана, ― «открыт закрытый порт Владивосток»?

― Ты о чем? ― отрывает он взгляд от телевизора.

― Вася.

― Аааа, да.

― Оно того стоило?

― Хааа, нет.

― Но ведь, пока не попробуешь, не узнаешь?

― Да, все правильно. Приятного аппетита.

― Спасибо, старина. За слова и за еду.

Саша ничего не говорит, только кивает головой и снова упирается в кинескоп, прихлебывая сок.

От Фафы никогда не услышишь радиопостановку «будни порностудии». Да и фразу «джентльмен никогда не распространяется о своем успехе у дам», означающую, что джентльмену не дали.

В этом, на мой взгляд, и есть истинная порядочность по отношению к партнеру. Рассказы типа, кто, кого, куда, как и сколько раз. Однообразны и правдивы, как речи политика. На правах друга я просто был обязан спросить. Погода, ебля, замечательный я. Об этом говорят все. Что до меня. Первое – люблю когда идет снег, второе – если кончилось бухло, то да, третее – скорее нет, чем да.

Может, Фафе было индифферентно, а как быть, если его так и подмывало рассказать? Вдруг это его мучило? Теперь я знаю, что он еще о-го-го, он в курсе, что я проинформирован. Вопрос закрыт.

― Кофе? ― спрашивает он, когда я вытираю рот салфеткой.

― Найн. Бодяга. Они его гонят из вторяков, третьяков и четвертаков, ― говорю я, допивая сок, который сегодня вышел на славу.

― Тогда, ноги к югу.

Я сижу на кровати и пью пиво из банки. Женя, Света и Фафа едят арбуз и обсуждают организационные вопросы. За окном темнеет, свет в номере не горит. По телевизору идет «Давай на спор». Какая-то скудная передача. Поднять бы ставки до десятков тысяч и усложнить задания. Отъебать до смерти животное, занесенное в красную книгу, казнить иракского военнопленного, отпилить себе руку в прямом эфире, сфачить загибающегося от СПИДа без контрацептивов, сделать на лбу «петушиный» портак. Народ ринется штурмовать кастинги. От рекламодателей отбоя не будет. А тут они пачкают друг друга едой, получают свои тридцать бачков и отваливают, радуясь, что попали в телевизор, шлак.

Зажигается свет.

― Ой, ― говорю.

«Ой, на секунду я ослеп», а не «Ой, не охуел ли фазу врубать, не спросив».

― В смысле «ой», ты, нахуй, проще будь.

От необоснованного хамства и грубости у меня всегда парализует речевой центр. Хочется понять, почему человек так себя ведет, а, установив причины и найдя их несущественными, оскорбить его физически.

Он выглядит внушительно, преимущественно из-за жира. Судя по выпаду, когда-то служил и хоть несколько лет не поднимал ничего тяжелее бутылки, искренне полагает, что способен еще выполнить все нормативы. Основываясь на моем усталом виде, он решил, что можно оскорбить меня без последствий. Полагая, что в этом помещении все кореша, и начавшемуся конфликту не дадут разгореться, чувствует себя в безопасности. Типичный задира и провокатор, такие понимают только пиздюлину. У меня испаряется мысль объяснить, что я никак не хотел его задеть. Идет он лесом. Можно быстро достать кастет из заднего кармана. И если бить не сильно – сломать ему лицевую кость и челюсть за два удара. Руку мне он не подает, это славно, иначе это пришлось бы делать самому. Он вынимает из пакета пиво, предлагает присутствующим, я говорю, что у меня пока есть и возвращаюсь к MTV.

Женя на кровати без носков и я разглядываю нестриженые ногти на его ногах. Размеры поражают. Если он их сострижет, придется покупать обувь на размер меньше. Мне вспоминаются слова одной детективной многостаночницы, о том, что убийство – это как ногти на ногах: надо, но руки редко доходят.

― Что? ― Фафа выдал фразу в моем направлении, но я не уловил. ― Есть где взять, говорю?

У меня было на примете пару человек. Один занимался этим серьезно. У него были все ходовые наименования, достаточно высокого качества. Неувязка была в том, что три месяца назад ему нарисовали смайлик на шее, добротным канцелярским ножом. Концов так и не нашли. Второй знакомый – «музыкант вертушечник», банчил по-тихой, «ХЭ» избегал, круглые – бесцентровые, быстрый – такой же, а вот трава хорошая, особенно в сезон, на любой вкус и кошелек.

― Смотря чего?

― Ну как чего, ганджубаса конечно.

― Есть ход, но надо ко мне двигать за записной книжкой, да и этот дружбан любит пастись вне зоны доступа.

― Че, пацаны, взять надо? ― прерывает наш разговор упитанный, но невоспитанный.

― Да, а ты можешь? ― поворачиваться к нему Фафа.

― Говно вопрос, только звякну, я вообще-то не курю, ― говорил он, ища нужный номер в телефоне, ― Макс, здорово, как дела, есть?

Странно, почему те, кто не употребляет, всегда знают, где достать, на какой такой всякий пожарный? Я, братва, этой мазью не мажусь, но платиновая клубная карта центрового гей клуба за № 4 у меня всегда с собой.

Он утрясает все за несколько минут, называет цену (стандартную по городу). Мы втроем выходим на улицу, ловим частника, договариваемся о таксе, едем минут семь, на месте самый некурящий получает деньги и двигает за продуктом. Водитель понимает расклад, нервничает, пытается избавиться от нас. Я договариваюсь о том, что обратно нас повезет тоже он. Говорю Фафе, чтоб дал ему денег за путь сюда, чтоб парень чуть расслабился.

Мы благополучно возвращаемся к гостинице. В магазине покупаем «белки», чипсов и пива. Продавщица понимающе улыбается нам. Интересно, в этой стране еще остались люди, которые курят Беломор или теперь все только приколачивают?

Заходим в номер Фафы, запираем дверь и начинаем священнодействовать. Масло размазано между небольшим куском черного целлофана, сложенного в два раза. Саша разворачивает, подносит к носу и вдыхает аромат.

― Вроде, нихуя, ― говорит он улыбаясь.

― Сам приготовишь, или мне сделать? ― спрашиваю я.

― Да, сам.

Его уверенные движения говорят о том, что руки помнят. Он размазывает концентрат по гостиничной тарелке. Потрошит в нее пять папирос. Пока я снизу подогреваю ее зажигалкой. После начинает затирать большим пальцем правой руки. Вырывает из глянца страницу на завертон, высыпает на него укроп и счищает ножом налипшее на палец, пока я мою посуду. Приколачивает тугую пятку.

― Ну что, Магадан? ― протягиваю ему огниво. ― Попиздили, пока нас не отпиздили!

Сидишь и прислушиваешься к себе. Переглядываешься с товарищем. Мысль, что никогда уже не вставит, заслоняет собой другие. И это первый признак того, что тебя начинает торкать. В последнее время я почти не курю. Толерантность на нуле и цепляет меня любая шала. Чуть позже думаешь «ну и хуй с ним, не торкнет, так не торкнет». А это тебя привязывают за руки к бешеной лошади.

От травы я становлюсь параноиком, всегда становился, но с недавних пор это начало приобретать угрожающие масштабы. Ощущения сильные, но неприятные. Надо как-нибудь попробовать одновременно дунуть и скушать антидепрессантов. Пойду, возьму пива.

Встаешь с дивана, и в этот момент сивке прижигает круп раскаленное тавро в виде пятилистника. И ты на большой скорости начинаешь ползать лицом по прериям, под музыку Эннио Морриконе.

Веки почти закрыты, рот расползся в бессмысленной улыбке. В руке бутылка пива, в желудке сосущий вакуум, все в падлу. По телевизору Перес Хилтон. По МУЗ-ТВ бесконечный хит-парад отсчитывает от сорока до одного. Система не вырисовывается. Перед Хилтон был Мерлин Менсон и Марат Сафин.

Мне тяжело держать бутылку, но я не знаю, куда ее поставить, хочется пить, но открыть ее мне лень.

― Перес же назвали в честь Парижа, ― говорю.

― А, да, ее то ли там зачали, то ли она там родилась, ― говорит Фафа, не отрывая взгляда от ТВ.

― Вот бы она удивилась, если б ее зачали под железным занавесом. Например, Набережные Челны Хилтон.

― Улан-Уде Хилтон.

― Алма-Ата Хилтон

― Мариуполь Хилтон.

― Сталинград Хилтон.

― Албания Хилтон.

― Албания это не постсоветское, ― пытаюсь протестовать я сквозь смех.

― Красный Ильич Хилтон, ― не унимается Саша.

От смеха болит пресс. Мы пьем пиво и смотрим рекламу. После показывают неизвестно кого и сразу за ним Люси Лью.

― Я чуть не расплакался, когда ее убили в «Счастливом числе Слевина», ― говорит Фафа.

― Ее же не убили.

― Я же тогда не знал, но если б она вовремя не дала Харнетту, пизда бы ей приснилась.

―   В таком случае, несправедливо, что Веня Вафельников выжил в «Армагеддоне».

― Почему? ― спрашивает Фафа и прикладывается к бутылке.

― Потому что он, сука, квадратный. Кубик Рубика мог бы не хуже сыграть лучшего друга Вила Хантинга.

― А вместо него на том астероиде, погиб Брюс Виллис.

― Как будто на свежеспасенной земле он не нашел бы другого бурильщика для своей дочки.

Много смеха, сушняк, голод, пиво, чипсы, сушняк, голод. Вивьен Вествуд, после Вин Дизель. Заходили двое. Женя сказал: «ну вы пиздец» и вышел. Тот, который не курит, принял паровоз Владивосток-Калининград (с двумя пересадками) и тоже ушел.

― Прага, ― сказал Фафа.

― Че, хааааааааа.

― Куда бы я поехал, помнишь, ты спрашивал.

― Нет.

― Нет, Прага, или нет, не помню.

― Да.

― Понятно.

― Почему Прага?

― А почему Куба?

― Давай еще.

― Только если такую, нано, ― показываю я пальцами, насколько нано.

― Что ты делаешь, я до дома не дойду.

― Да тут курить нечего, мы ее хапками, хап-хап и все, ― успокаивает Саша.

― Взрывай.

― Сандер, ты гонишь, ― говорит Фафа.

― Я же видел.

― Не считая того, что ты был в жопу.

― Как всегда.

― Хорошо, как всегда, в жопу, ― уточняет он.

― Я знаю, что я видел.

― Слушай, они мне никто, я тебе говорю, их мнение для меня ничего не значит.

― Мне они тоже по боку, но сейчас мы говорим о тебе.

― Я не знаю, что ты там видел, но этого и близко не было.

― Отвечаешь.

― Зуб даю. Твой. Два.

― Ладно, может и показалось.

― И все-таки, ― говорит он, протягивая мне пиво, только из рефрижератора, ― что ты планируешь делать дальше?

― Вариантов масса, пока присматриваюсь.

― Ну, например.

― Дурка.

― Дурдом?

― Ага. Перелопатив пару книг, я легко и достоверно смогу слепить, например, шизофрению. А дальше – пижамы, нейролептики, корректоры, антидепрессанты.

― Могут заколоть до состояния плюшевого огурца.

― Риск, конечно, есть, но при современном финансировании российской психиатрии, где они найдут для этого препараты?

― Захотят – найдут, а, зная тебя, я думаю, что они захотят.

― С тем же успехом меня могут заколоть и в ближайшем дворе, ― говорю. ― Но в нем не будет всех этих буйнопомешанных девочек…

― Если у тебя к тому моменту стоять еще будет, ― перебивает Фафа.

― С гербариями между тетрадных страниц, мелко исписанных белыми стихами.

― Если ты еще сможешь вспомнить, что с ними делать.

― Бледненькие, с шрамами на тонких руках, без косметики, почти прозрачные.

― Убедил, твое место среди них.

― Такие все маниакально-депрессивненькие, и от бедер их будет пахнуть фиолетовым.

― Это был твой лучший вариант?

― Почему? Есть еще Северная Корея, но там все сложнее.

― Не понял.

― Скидываю на мыло Ким Чен Иру, так вот, пишу письмо: вождь, я заебался, все козлы, один ты друг, я не вижу будущего ни здесь, ни на западе. Куба сдулась, Китай продался и теперь копит деньги, чтоб всех купить.

― И?

― Забери меня к себе, хочу строить коммунизм с пиздоглазыми братьями.

― Думаешь, возьмет.

― Ну, в идеале, хорошо бы быть ученым или спортсменом, общественно значимой фигурой, короче. Но, думаю, они выебываться сильно не будут. У них не каждый день просят политического убежища. Прокачу за узника совести. Они на мне, конечно, пропиарятся в стране, да и в мире. Собственно, на меня серьезного компромата нет. Выпячиваем положительное, отрицательное, типа трех неоплаченных квитанций за пребывание в медвытрезвителе, объясняем невозможностью мириться с существующим порядком вещей. В таком духе.

― А дальше что?

― Ну, квартиру мне дадут – не вопрос, думаю, даже в центре и в несколько комнат. Женюсь. Вышлю тебе ящик корейского шампанского. Язык освою. Устроюсь фрезеровщиком или по политической части. Буду делать на площадях зарядку, по часам и строем. Зафигачу несколько мулатов.

― Толково, надо брать.

― Только тут не спрыгнешь, если из клиники можно выписаться или дернуть, то в корейской теме заднюю не врубишь, не выпустят, даже в виде тела. Похоронят с почестями, заживо.

― А что, все так сложно? Ты не думал, например, по контракту пойти.

― Да бомбил я твой Ирак. Лучше в дурку, к поэтессам. Только в случае войны и только мародером.

И снова много смеха, чипсы кончились, пива хватало. На первом месте в хит-параде не пойми чего оказалась Собчак.

― Помяни мое слово, ― начал я, ― пока каждый день показывают Ксению Анатольевну по всем каналам и не закрывают круглосуточные с киром, в этой стране не случится ни гражданской войны, ни чего-нибудь бессмысленного и беспощадного.

Саша хочет мне что-то ответить, но в этот момент начинает дергаться ручка, а после раздается стук в дверь. У нас все пришкерено, но, перед тем как открыть, мы молча оглядываем помещение на предмет палева. Какой-то парень лет тридцати, мы знакомимся, это сосед Фафы. Сосед оценивает обстановку, берет рубашку и уходит ее гладить, на моих часах 32:63. Поздновато для глажки. Я говорю, что мне уже пора. Фафа кидает мне на такси. Предлагает взять немного с собой. Палево, поэтому мы взрываем еще одну на балконе. Я одеваю куртку, беру пива в дорогу и отваливаю.

Мне страшно. Остановил мотор, но, когда водила спросил: «куда мне?», я не понял и сказал, что ошибся дверью. На улицах и площадях нет людей, а те, что встречаются – случайны, как выигрыш в лотерею. Они спешат по домам, чтоб биться всю ночь головой об батарею. И я их ничуть не жалею. Я иду домой и мне страшно. Страшно из-за всего этого дерьма, которым щедро удобрен мой мозг. Оно так и рвется наружу. Я боюсь своего возраста. К которому не смог ни сдохнуть, ни разбогатеть. Хотя, к богатству я никогда не стремился. Страшно, что с каждым днем мне все больше насрать. Чувства заменяют инстинкты. Мне страшно, голодно, холодно, беспонтово… в основном то, что я чувствую, это производные понятия «боль». Я не вижу свою жизнь дальше нескольких ближайших часов. Я не верю, что родители меня любят. Я даже это знаю. Не любят такого, какой я на данный момент. Но меняться ради их расположения… не по хуй ли. Я не верю в дружбу. Те немногие, кто сейчас называет меня своим другом, через пять лет при виде меня будут переходить на другую сторону улицы. Я не верю в любовь. Хотя люблю клубничное мороженое. Я хочу попросить у Ким Ир Сена политического убежища в «Баскин Роббинс». Если к вам обращаются: сынок, друг, любимый, в 95% случаев – вас хотят использовать. Будущего нет, прошлое забыто, настоящее беспросветно. Всем станет легче, если понять, что жизнь не имеет смысла. То есть вообще. Наполняй ее тем, что тебе подсовывают или положительно положи на сложившееся положение. В том смысле, который можно найти, будет ровно столько абсурда, как в мертвой канарейке с примотанной скотчем головой. В начале было слово. И нас наебали. А если нет, то почему в конце библии нет приписки: с моих слов записано верно, мною подписано, число, подпись. Все священные книги от «Корана» до «Моей борьбы» написаны людьми без воображения. Ебанные конъюнктурщики. В строчке «бог устал нас любить», любить – эвфемизм. Видя его представителей на земле, я не верю, что он умер, я мыслю, что ему просто все равно. Он не смог отмазать и своего сына, что говорить обо всех остальных. Всем по хуй на то, что снится электроовцам. Даже киборги стареют и уходят в политику. Завтра киборг едет в Выборг. Я просто глупый страус, пытающийся спрятать голову в бетонном полу. Глупый страус, умирающий от кровопотери и хронического сотрясения мозга. Я всегда мечтал сняться в рекламе прокладок: я в окружении женщин с голубой кровью. Я, как камера мобильного телефона – могу записывать небольшие ролики сомнительного качества. Объем памяти ограничен и поэтому старое видео стирается, уступая место свежему. Не считая нескольких файлов в папке «Избранное». Я мыслю, но из этого ничего не следует. Евреи повинны в том, что трахают наши яблочные пироги, пидорюги. Яблочные пироги, приготовленные заботливыми руками наших матерей. А Дрю Берримор уже с молочных зубов начала бухать и ширятся, поэтому Спилберг и пригласил ее на роль инопланетянина. Я знаю с детства, что при разбеге двери на фотоэлементах не успевают раскрываться. Если в последнем акте выстрелило ружье, это еще не значит, что оно висело в первом. И мысли такие быстрые. И светят фонари давно. И я давно уже в говно. Если меня сейчас собьет хороший человек на хорошей машине, то ему за это ничего плохого не будет.

В «Енисее» я покупаю бутылку водки и швепс. Около «Русских бань» курят, трещат и переминаются с ноги на ногу гейши в собственном саке. Летом они всегда выходят заманивать клиентуру и дышать воздухом. В подъезде пахнет жаренной картошкой с грибами. Самое быстрое из еды – это собачий корм. Я вскрываю крышку и ставлю банку на нагревающуюся плиту. Включаю компьютер и миксую буз. Создаю новый вордовский документ и начинаю быстро писать, не глядя на монитор:

в юности

от травы изображение наполнялось солнечным светом и верой, что все будет хорошо.

От водки все становилось по силам. Мелочи растворялись и выкристаллизовывался не поддающийся описанию главный смысл.

От драпа вместе с водкой сначала наступала апатия, после становилось плохо, настолько плохо, что ничего кроме этого уже не имело значения.

 Быстро пробегаю глазами написанное. Удивляюсь отсутствию красных волнистых линий. Даю всему этому имя «16» и сворачиваю. Делаю глоток и включаю «Streetlight Manifesto».

 

 

Глава 11

 

Будто бы и не спал. Лег на кровать, закрыл глаза, открыл глаза, встал с кровати, сходил в санузел. На столе прохлаждалась ополовиненная бутылка водки. От греха я положил ее в морозильник рядом с молотком. Щелкнул чайником.

Бук работал всю ночь. Перечитал напечатанное вчера (много времени не заняло) – сопли на спирту. Заварил зеленый чай, взял банку меда, закатил колесо в желудок. 16:25. Завел фильм «Гаражные дни». На прошлый Новый год мне его подарил Куча, единственное материальное напоминание о новом 2007. Я верил, что год станет действительно новым. Меня хватило на пятнадцать дней. После первого семестра я ушел в академический отпуск. Что-то в моей жизни шло не так. Я чувствовал это нутром. Необходимо было выяснить причину беспокойства. Полгода я метался в поиске, полгода выдавливал из организма кровь, заменяя ее чистым спиртом. Я пил неделю, начисто теряя человеческий облик, затем еще неделю, до потери отражения в зеркале, после этого – до потери зеркала. Отдыхал пару дней и продолжал. Однажды я месяц ни с кем не разговаривал. Месяц или чуть больше. Детали телефона, запущенного в стену, пылились на полу. Те немногие, кто зашел раз после каникул, не возобновляли попыток. Родители аккуратно перечисляли деньги на карту. По ночам я ходил в «В-Лазер». Шлялся полупьяным между полок с продуктами, выкладывал выбранное на кассу. Горизонтально мотал головой на вопрос: «У вас есть карточка престиж-клуба?». Загребал непослушной рукой сдачу и ковылял в горку. Я так ничего и не надумал. Подсобрал остатки организма, привел в порядок. Сел на «окурок», который домчал за несколько часов мое бренное до родимого.

Это был хороший Новый год, не необычный, не особенный, а просто хороший. Родители, мандарины, старые знакомые, много алкоголя, от которого никто не пьянел, веселье, полумрак маленьких кабачков, разговоры на всю ночь. Девушки незнакомые, но такие родные, холодный ветер, что обездвиживал лица и мешал гнуться суставам.

Вермут на последние деньги, снова разговоры, злые (какие бывают только в плацкартах) проводницы, усталость и первые в этом году обиды.

Мне надо было восстановиться в университете и начать писать книгу. Отсутствие идеи не волновало меня. Я верил – главное сесть за компьютер и все придет. Это были прекрасные пятнадцать дней надежд и самообмана.

Я достаю водку из морозилки, наливаю грамм сто (чтоб два раза не ходить), опрокидываю залпом. Ледяная и маслянистая, она легко проскальзывает в организм, я помогаю ей остывшими остатками зеленого чая. Подхожу к турнику и подтягиваюсь двадцать раз, последние три даются мне с трудом, однако результат меня устраивает. Я начисляю себе еще пятьдесят и выпиваю. Подцепляю сигарету из пачки, подкуриваю и врубаю на всю «Jefferson Airplane» (давно надо удалить). За окном солнце и ветер.

Звук стука. Стук звука. В дверь постучали. Надел тапки и пошел к броне. Я не стал спрашивать кто. Хотелось чуда, ну, или хотя бы сюрприза. Фафа. Приятно, но не сюрприз и уж точно не чудо. Оставив его закрывать дверь, я вернулся к компьютеру.

― Смотрю, ты уже вовсю завтракаешь, ― сказал Фафа, указав на бутылку.

― С ужина осталось, ― ответил я, выключая музыку и возобновив просмотр.

― Кстати, с праздником.

― Спасибо, и тебя. Что празднуем?

― День города.

― Ебать, ― обреченно выдохнул я и пошел за вторым стаканом.

― Там пакет у холодильника, разберись, что к чему, ― сказал Саша, садясь на мое место.

Разбираться пришлось: с литром столичной, порцией шашлыков на вынос (лаваш и зелень до кучи), двухлитровой пачкой яблочного сока, пакетом кефира и пачкой курева.

Кинув мясо на сковородку, а водку в морозильник, я вернулся в комнату с соком и стаканами.

― Кефир тебе на утро, ― разливая остатки, сказал Фафа.

― Спасибо, старина. Ну, за город.

― Давай.

После утренней пробежки по внутренним органам водка шла просто потрясающе, ложилась ровно и обратно не просилась.

― Это тот фильм, что мы смотрели на новый год?

― Ага, «Гаражные дни», ― говорил я с набитым ртом. Баранина была суховата.

― Помню, точно, сейчас их колбасить начнет по-взрослому.

― Да, «фан виз драгз парт два». Барабанщик перепутал флаконы и у всех начался безмазняк.

― Будешь?

― Думаешь?

― Ну, а как иначе, ― говорит Фафа, доставая лопатник и вынимая из него завертон.

― Я сполоснуться, ― говорю, подавая ему почти пустую пачку «белки».

― Не гони, давай взорвем, а потом помоешься.

― Накуренному мыться холодной водой – не вариант. Я быстро. И, это, в окно не пались.

Вода холодная,/Fairy яблочный,/Водка вкусная,/День праздничный. Само собой рождается у меня короткое четверостишье. Шашлыки горячие,/Концентрат убойный,/Две недели пьянствую,/И собой довольный. Я в ударе. Температуру воды даже не замечаю. Моюсь минут десять. Выхожу протрезвевший и красный, обмотав бедра полотенцем. Беру чистое белье и возвращаюсь в душевую. Чищу зубы. В комнате надеваю джинсы и майку.

― Пойдем в центр, ― предлагает Фафа после того как фильм заканчивается.

― Прямо скажем – нахуй.

― Че, хааааа.

― Хааааа, нет, хааааа, ― тру я красные глаза, от чего становится только хуже.

― Ты предлагаешь дома сидеть и водку жрать?

― Водка сейчас будет явно лишней. Но то, что предлагаешь ты – неприемлемо.

― С хуя ли бы?

― Я хочу спросить тебя, как нехристя. Веришь ли ты в существования ада, хаааааа?

― Почему бы и нет.

― Так вот, если умножить на бесконечность вечер Дня города на набережной Амура, это будет весьма похоже на мой персональный ад.

― Тут же море, ― контратакует Саша.

― А это однохуйственно, хааааа.

― «Важно помнить, что ада нет, кроме того, что рядом».

― Кровосток, «Река крови», ― вспоминаю я, ― они забавные.

― Да ништ, мне даже второй их больше понравился. Особенно «Сдохнуть» и «Нина-Карина».

― Знаешь, не помню, кто сказал, что, возможно, Земля – это ад другой планеты. Еще, что ад – это другие люди. Говорят, что война – это ад. Но я думаю, что ад внутри.

― Где же рай? ― смотря в окно, спрашивает Саша.

― Рай – это когда внутри нет ада.

― Ты сам-то веришь?

― В тот, что внутри, да.

― Оставить или с собой возьмем? ― спрашивает Фафа.

― Сколько там?

― На две средних или на одну в хлам.

― Кинь к себе, ― говорю, ― «дяди степы» сегодня принимают только дебоширов и тех, кто в какашку.

― Мы же не такие, ― улыбается Саня.

― Мы даже с ними не знакомы, ― кладу я пару папирос во внутренний карман куртки.

― Ты не думал о бритье?

Я смотрю в зеркало, чешу двухнедельную щетину, но мысль о бритье не возникает. С бородой я выгляжу даже более человечно, добрей, что ли.

― Не появились пока исторические предпосылки для рубки бороды.

― Ты как Джастин Тимберлейк в ЛТП, ― говорит Фафа, выходя в подъезд.

― Как Эмми Вайнхаус после хануки.

Нас попустило, водка в морозильнике осталась нетронутой. Мы закапали глаза «Визином» перед тем как выйти на улицу.

Было уже за шесть часов. Асфальт, нагревавшийся целый день под лучами солнца, неторопливо отдавал тепло. Юго-западный усиливался. Автобусы отправлялись почти пустыми. Мы прыгнули в среднюю дверь отъезжавшего «60-го» и сели на свободные места. Дорога до центра прошла в молчании. Не знаю, думал ли о чем-то Саша, лично я думал о целлюлите. По пути мне попались на глаза три баннера, рекламирующие средства для борьбы с ним. Женщинам в этом плане намного проще. Проблемы с жопой у них по большей части косметические. Одним словом: хорошему человеку должно быть похуй. То ли дело простатит – ни поссать, ни впендюрить, ну и боль, конечно.

Проезжая Семеновскую, я ни с того ни с сего представил себе лесбийское порно с Селин Дион и Кондолизой Райс. Вышло забавно, с легким налетом зоофилии.

― Не спи, замерзнешь, ― сказал Фафа, поднялся и пошел к выходу, отсчитывая мелочь.

Своими мыслями я решил не делиться с товарищем.

Все, пребывающие в здравом уме и доброй памяти, в этот день поехали на природу или, на худой конец, занялись вечно откладываемыми домашними делами. Остальные же, одев на себя все лучшее, гуляли по центру. Даже не видя первых, становилось понятно, что вторых в разы больше. Меня окатила стандартная тревога по поводу того, что каждый прохожий просекает мою неадекватность. Впрочем, годы употребления помогли мне справиться с ней довольно быстро.

Мы стояли у «Нью-Васюков» и соображали куда двинуть.

― Я б поел чего, ― высказал Фафа свою идею.

― Предлагаю на «Рыбный рынок», возьмем белка, и с пивом. Ну или «Копейка».

― Пойдем на рынок.

Путь до рынка пролегал через Арбат, по которому со скоростью автомобилей в пробке двигались люди. Было много пьяных, но соблюдавших нормы приличия: мужчин, женщин, стариков и детей. Патрулей было совсем мало, они прохаживались свадебными генералами, пуская ядовитые слюни язвенников на отдыхающих. Народу дали выпустить пар и народ с удовольствием этим правом пользовался. Группами не меньше трех прохаживались здоровенные американские моряки и охотно фотографировались со всеми желающими.

― Сань, почему на этих форма белая, а на этих – черная?

― Без понятия, в черной, наверно, трюмные или артиллерия. Нашивки надо посмотреть, ― сказал я, закуривая сигарету.

Было бы неправдой сказать, что я не понимал эту публику, стянувшуюся сегодня в центр. Но меня бесило, что, в большинстве своем, эти человеки не утруждают себя мыслями вообще ни по какому поводу. Они берут все, что им подсовывают. Сегодня будет то же пиво, та же шаверма с китайским салатом и кетчупом внутри, те же биотуалеты, только везде очереди, как на похоронах Сталина. Что им мешает выбрать день, взять важных для себя людей и приехать отдохнуть в любой другой выходной. Что им дадут на праздник? Каких-нибудь калек русского рока, да салют на десять минут. А потом – переполненные автобусы, развозящие уставших, но довольных по спальным районам и рабочим окраинам.

И сколько бы ни велось разговоров про гуманизм, «Женевскую конвенцию» и нормы международного права. Я никогда не поверю, что весь этот электорат не сбежится (только помани) на пати типа «Кристалнахт». С другой стороны, я тоже здесь.

― Как там дела с «Forester`ом»? ― спросил я.

Саня замолк секунд на тридцать, мне даже подумалось, что он не расслышал вопроса или не хочет отвечать

― Да мозг делает. Все ему не то. Короче, видимо нет. Да еще так потратился изрядно, эти бабки бы не помешали. Ничего вроде толком не купил, а купюр осталось хуй да маленько, ― выдал после паузы Фафа.

― На отдыхе и деньги легко тратятся, сколько ушло?

― Двадцать пять – тряпки–хуяпки, гостинцы, тридцаха – хуй знает, просто отлетела.

― На обратно-то хватит? ― участливо спросил я.

― Впритык на билет и два дня еще жрать что-то надо.

― Знаю я тут пару столовок класса «секс для нищих», обращайся.

― Надеюсь, до этого не дойдет, ― улыбнулся мне Фафа.

Не все потеряно, если на свете есть человек, знающий досконально, что у вас за карты и в каком они спрятаны рукаве. Санчес был в курсе, что я ни в коем случае не одолжусь филками, если буду проинформирован, что он на нулях.

По пути я встретил несколько знакомых. Наше общение ограничилось кивками. Меня устраивало. Уже на набережной я обнаружил, что Сани рядом нет. Остановиться возможности не было, человеческая масса несла меня прямо. В одного, подхваченный толпой, я дошагал до павильонов с дарами моря. Не почувствовав ни страха, ни одиночества, ни смятения, даже злобы – и той не было. Я встал на бетонный блок, перекрывающий дорогу транспорту, и стал высматривать товарища.

Разглядел его в толпе и помахал рукой. Через минуту Фафа стоял рядом со мной.

Покупателей было не больше, чем обычно. Все втаривали закуску к пиву. Креветки, медведки, кальмар, приготовленный и нарубленный – как душа пожелает. Те, кто уже успел поиздержаться, ограничивались сушеной морской капустой с кунжутом.

― Что берем?

― Давай медведок.

[Медведки – это такие колючие креветки. Своим шипастым панцирем они защищают мясо, которое много вкуснее креветочного. На рынке продают два вида, крупные и мелкие. Четыреста и двести рублей. И все сегодня.]

― Каких?

― Если с деньгами не ахти, возьми лучше мелких. Зачем за хитин платить?

― Че копейки считать, сколько?

― Кило за глаза, ― говорю.

Нам взвешивают килограмм крупных, плюс считают пару пакетов под мусор. Поблагодарив продавщицу, мы выходим на улицу. Пивные точки забиты под завязку, и я предлагаю взять бухла в ларьке и сесть на улице.

У ларьков, как и везде сегодня, очереди. Если у палатки не кучкуется народ, значит кир в ней кончился. Мы идем в ближайший продмаг.

― В магазине много народу, как кто-нибудь выйдет – я вас пропущу, ― сказала нам девушка у входа в продуктовый.

Мы с Сашей сели на бордюр и стали ждать своей очереди. Я закурил. Из магазина вышла пара, лет сорока пяти, руки брюхастого мужчины оттягивали пакеты, раздуваемые изнутри выпивкой и закуской. Мы поднялись, я щелчком выкинул сигарету на газон.

― Еще нет, в магазине слишком много людей, я вас позову.

Ближайшая кооперация довольно далеко, а очереди, скорее всего, были там такими же, если не больше. На бордюр мы уже не садились, а стояли у входа, ожидая водворения.

Так близко, что я смог ощутить аромат духов, которые они пили перед выходом в люди, прошли две женщины и беспрепятственно попали внутрь. Гнев парализовал мой язык и сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки, и что-то хрустнуло пару раз. Первым пришел в себя Фафа.

― Эй, а это что было, мы тут уже десять минут ждем, почему ты их пропустила? ― Саша говорил спокойно, но я знал, это спокойствие было обманчивым.

― Ты на него посмотри, куда я его такого пущу, ― ответила девушка, мотнув головой в мою сторону.

― А что, сразу сказать было нельзя? Давай я один зайду, ― предложил решение Фафа.

― Только один.

Когда половина Саши была уже в магазине, а половина еще на улице, я окликнул его:

― Юрич, только сразу возьми так, чтоб, ― я повернулся к девушке и сказал громко, – со всякими выдрами ебаными больше не связываться.

― Хорошо, ― сказал Фафа и скрылся в недрах продуктового.

Я стоял примерно в метре от этой подруги, пристально смотря на нее. Один раз она повернулась и наши взгляды пересеклись, ее хватило секунд на пять. После она предпочла делать вид, что меня не существует. Но периферийное зрение, против воли, цеплялось за мою фигуру. Я физически ощущал ее дискомфорт.

Я не шатался и не падал, из уголка рта у меня не свисала слюна, я не лез к незнакомым людям с разговорами. От меня не воняло, одежда на мне чистая, хоть и неглаженая. Да, я пил несколько недель кряду, был небрит и потихоньку сходил с ума. Ничего из ряда вон. А если б у меня была базедова болезнь или ДЦП? Мне пришлось бы всю жизнь заказывать еду через интернет?

Она просто выполняла свою работу, за которую ей платили деньги. Получила с утра установки от начальства и действовала согласно им. О присутствующих не говорят в третьем лице. Хотя факт моего присутствия был под большим вопросом. Это частный магазин и они могут не впустить любого, это их право. Однако, врать и тратить мое время было не обязательно. Или обязательно?

― Что? ― не выдержала она и повернулась, глаза ее метались, как загнанные звери.

― Я просто жду друга, он сейчас в магазине, купит пива, и мы уйдем, сладенькая, ― я сам удивился доброжелательности, с которой сказал это.

― Отойди на хер, перестань смотреть на меня, ― у девочки явно сдавали нервы.

― Милая, я никому не мешаю, просто стою тут, жду друга, он сейчас в магазине, купит пива, и мы уйдем, сладенькая, ― таким снисходительным тоном врачи разговаривают с душевнобольными.

― Я тебе не милая, я сейчас охрану позову, ― чуть ли не кричала она мне в лицо. Я ощутил на коже, не покрытой щетиной, маленькие капельки ее слюны.

Улыбнувшись самой доброй улыбкой, на которую был способен в этот момент, я поставил пакет с медведками на асфальт, сильно сжал ее запястье и, приблизившись к уху, прошептал:

― Я надеюсь, у тебя хорошая медицинская страховка. Если рыпнешся, проблядь, я тебе всю будку расклепаю в три пятнадцать, и ты уже никогда не будешь такой хорошенькой.

Сказав это, я лизнул мочку ее уха и вернулся на прежнее место, продолжая наблюдать за ней. Девочка теперь смотрела строго перед собой, боясь даже мельком взглянуть на меня. Совсем как в детстве. Страшно посмотреть второй раз в тот угол темной комнаты, где секунду назад, в нагромождении вещей и теней, показалось чудовище. Ее колотило мелкой дрожью (почти незаметно), еще ни одного мужчину в своей не слишком длинной жизни она не ждала так, как Фафу.

Он вышел через пять минут. Для нее это были очень долгие пять минут. Она их заслужила.

― Всего доброго и удачного дня, ― сказал я, поднимая пакет и нагоняя Сашу.

― Это пиздец, жопа, ― резюмировал он.

― Пиздец, жопа – это когда у тебя встал посреди мужской бани. А это так, ― помотал я свободной кистью в воздухе, ища удачное сравнение, – еще один непройденный face-control.

Я предложил сесть на Макаре. Газоны и окрестности были плотно забиты. Скины, эмо, экстремалы, говнопанки, честные наркоманы, кузьмичи и кузьминичны, мажоры на своих драндулетах и их соски. Райский сад в миниатюре. Чудеса веганства.

Найдя свободный пятак, я расстелил свою куртку. Усевшись, мы начали ломать панцири ракообразным и, с жадностью, почти не жуя, глотать белое, с коричневым отливом, мясо. Через пару десятков особей, когда «свин» немного отступил, мы открыли по пиву, стукнулись горлышками бутылок и сделали по большому, обжигающему холодом глотку.

― Что задумался? ― обратился я к Фафе, сворачивая голову очередной медведке.

― Да магазин этот, ― сказал он, после чего, глотая, надолго запрокинул бутылку.

― Будет что в Магадане рассказать. А я тебя прикалывал, как однажды не прошел на «11 друзей Оушена»? Я, правда, тогда был в дым и с ирокезом…

― Ты рассказывал, ― безучастно ответил Саша, щелкая ногтем большого пальца по горлышку.

― Ладно, что тогда не так?

― Тебе самому не тошно?

― Объяснись.

― То, что тебе скоро четвертак, то, что ты ничем не занимаешься, что тебя даже в ебаный овощной не пускают, ты уже на бомжа похож.

― Это даже не вопрос, это – предъява, ― сказал я, доставая из пакета новую жертву, ― тебе нужен ответ или просто надо было пар спустить?

― Ответь, если есть что.

― Неинтересно.

― Что тебе неинтересно?

― Если ты не заметил, Александр Юрьевич, жизнь состоит не из одних овощных и…

― Может, ты жрать бросил?

― Может, ты не будешь меня перебивать? ― с вызовом сказал я.

― О, конечно же, продолжай, ― добавил Саня сарказма в наш диалог.

― У тебя своя жизнь, у меня своя. Ты много на себя берешь, если вдруг подумал, что я про свою что-то не понимаю. Я надеялся, что у моего друга-то хватит такта не лезть с полезными советами.

― Да, ты все толково объяснил, никаких вопросов.

― Тебе что, ящик «Орбита» на голову упал? Я всегда был таким. Или ты забыл, Нострадамус, как предсказывал, что я не проживу больше двадцати и своей смертью не умру?

― Ой, ― морщится он, ― это был просто прикол по юности.

― Охуительно смешно. Или что, ты думаешь, мне сложно просохнуть, привести организм в порядок, устроиться на работу в тот же «Рог», пойти на заочку, пить с нужными людьми только хороший алкоголь, найти себе постоянную мадам, одеваться по-человечески, не знаю, ээ, читать «GQ», что еще… машина, квартира…

― Ну сделай, Саша, сделай. Если это так просто, как ты рассказываешь, сделай. Удиви всех.

― Ты меня не слушал.

― Да я весь, нахуй – одно большое ухо, ― повысил он голос.

― Не, ― сделал я паузу и дальше произнес по слогам, ― ин-те-ре-сно.

― Опять, блядь, двадцать пять, что ж тебе интересно?

― Может, тот фарш из говна, в который я перемалываю свою жизнь, помогает тебе оправдывать свою? ― сказал я и мгновенно пожалел о произнесенном.

В этот момент подошел Иван с Олесей. Наша с Фафой перепалка сама собой сошла на нет, эта информация не предназначалось для согрева чужих ушей. Ваня появился как рефери, который развел нас по разным углам ринга. Мы поздоровались, я познакомил их с Фафой. Иван акцентировал внимание на моей бороде, в ответ получил что-то вроде: «партизанская война с фирмой  «Gillette». Он начал о чем-то рассказывать, я думал о своем и только кивал время от времени.

Олеся молчала и улыбалась, Фафа смотрел на море, я лишь прикидывался собеседником, прокручивая снова и снова Сашины обвинения. Медведки молчали. Они молчали, когда их ловили, не пискнули во время варки живьем, остались немы при заморозке, посчитали выше своего достоинства что-то говорить, став предметом торгов. И, благоразумно решив, что пиздеть уже рано, лишь похрустывали панцирями в то время, когда им откручивали головы и вынимали внутренности. Говорил только Иван, я не знал о чем, но был несказанно рад его спичу. Чем дольше он будет в эфире, тем вернее мы остынем. Но гитлерюгенд сказал, сколько сказал, отказался от пива и морепродуктов, вжался пальцами в мои запястья и ретировался.

Мы молчали, тем тяжелым молчанием, что порой предшествует трагедии.

― Что за дружбан? – спросил Саша, не переставая смотреть на море.

Он сменил тему – это есть хорошо. Значит, ему тоже не в жилу наша перепалка.

― Да так, ― махнул я рукой, ― «арийский храбрый воин, в жопу всех ебать достоин».

Фафа засмеялся. Мне всегда нравился его смех. Услышав что-то с претензией на шутку, он издавал короткий смешок. Этакий акт доброй воли. После него шла пауза в секунду или две и, если шутка казалась ему смешной, он начинал выпускать очереди смеха, количество которых зависело от того, насколько он оценил юмор.

― Это как?

― Да молодой еще, детство в жопе играет.

― Молодой? Да ему ж года двадцать три.

― Восемнадцать, только стукнуло.

― Восемнадцать! Ни хуя себе конь, ― удивился Саша.

― Ага, запасной конь Адольфа.

Саша снова засмеялся, выпустив после предупредительного только две очереди.

― Даже если не сечь в идеологии и истории, знаешь, как можно понять, что дело нечисто?

Фафа молчит тем молчанием, которое означает, продолжай.

― Как десятку лысых долбодятлов может удаться то, что не удалось военной машине Третьего рейха?

― Ну да, ― кивнул он головой. И после, ― Да, пожалуй.

― Такая мама-экспансия, свой-чужой. Но, хоть это и хуйня для детсадовцев. Штаны на лямках. По мне уж лучше так…, ― неожиданная догадка щелкнула попкорном в мозгу, ― такой вот Ваня, ничем не лучше и не хуже этой пизды с магазина и ей подобных.

Фафа ничего не ответил, я ступил на тонкий лед, и, чтоб избежать продолжения недавнего диалога, надо было быстрее убираться с него.

― Я заметил, что, когда я в норме, девушки на улице машинально поправляют волосы. Скорее инстинкт, но все же. А когда я в пике, девушки, завидев меня, крепче сжимают ручки своих сумочек.

― Я не удивлен, ― сухо сказал Саша.

― Как-то, помню, иду, изрядно подуставший. Навстречу дама, ухоженная, одета дорого, миловидная, лет тридцати пяти. Видит меня, сумочку хочет плотнее к боку холеному прижать. Движение руки, бац, в глазах испуг, заметалась.

― Почему?

― Видимо, сумочку в машине забыла.

Доев и допив, мы покидали все отходы в черный пакет и выкинули его в бак у синематографа. На предмет освежиться мы зашли в кинотеатр «Океан». Бесплатный туалет массового пользования.

Фафа остановился у касс:

― В кино пойдем?

― На твое усмотрение, ― обронил я и решительно двинулся к удобствам. На втором этаже мужчины быстро делали свои дела, споласкивали руки и выходили, не создавая очереди. Я вернулся на первый уровень, когда Саша отходил от кассы. Он вручил мне билеты, а сам пошел в санузел.

21:20, большой зал, «Трансформеры», ряд-место. Бывают в киноиндустрии черные для меня полосы, когда выходит сразу несколько лент и они не то чтобы плохи, просто ни одну не хочется смотреть. Я изучил сегодняшнее расписание сеансов, этот фильм был в нем не самый плохой, просто самый длинный. Нужен был допинг.

Вернулся Саша. Я отдал билеты. В волосках, что росли на его пальцах, запутались несколько прозрачных капель.

― У нас еще больше часа. Чем займемся? ― спросил он, убирая картон в портмоне.

― Обезболимся? Я кибернетику без анестезии не потяну.

― А где?

― Было бы желание.

В центре немало мест, где можно употребить. Почище, потише, с видом и без. Одним словом: кто на что учился. Продвигаться в такой массе людей – уже стресс, так что площадка должна быть невдалеке и с минимумом палева. Сегодня у меня было настроение для «круглого дворика».

По левую руку от нас находилась мусарня, во дворе «серые» выгружали из «бобика» двух прилично одетых кавказцев с разбитыми лицами и, почему-то, без ботинок. Те что-то пытались объяснить, ворочая непослушными окровавленными ртами. Но сержант лишь легонько подталкивал их дубинкой к крутой лестнице, ведущей в здание. Мы немного попетляли дворами, дошли до желтого дома, в котором, согласно табличке, родился лысый парень из «Великолепной семерки». Спустились по лестнице и оказались перед круглой клумбой, выложенной брусчаткой, дорожка, огибавшая ее, была из того же материала. На клумбе росли яркие цветы, названия их я не знал. По периметру от посторонних глаз место было защищено палисадником. По бокам от входа стояли два пластмассовых мусорных ведра. За местом ухаживали какие-то старушки из близлежащих домов. Граффити, разбитые бутылки, бычки, шелуха от семечек: все это оставалось за пределами этого места. Любому, кто заходил сюда по своим делам, мысль о том, чтоб даже плюнуть под ноги казалась кощунственной. Деревья, конечно, удобрялись регулярно, но, я думаю, это им шло только на пользу.

В дворике сидело пять молодых людей от шестнадцати до девятнадцати, три девушки и два парня, сидели и пили вино из тетрапакетов. При нашем появлении они напряглись и затихли, как по команде. Нам тут явно были не рады. Осталась только песня в чьем-то телефоне – «Arctic Monkeys», вроде, «Dancing Shoes».

Мы упали на парапет. Фафа качнул головой в сторону меломанов. Его жест я понял как: «Гвоздь, как-то мне не по себе совращать молодежь своими противоправными действиями. Подавать дурной пример и подспудно швырять их неокрепшие тела и души в лапы международных нарко-синдикатов».

В ответ я только махнул рукой, достал из куртки изрядно помятую гильзу, слегка сдвинул папиросную бумагу и, выдув весь табак в ближайшие кусты, протянул заготовку Фафе. Это можно было расценить как: «забей на Фэн-шуй и – в папиросу».

― А менты? ― тихо, с сомнением в голосе, спросил он.

― Не беспокойся, если мы вдруг все скурим, они нам сами на карман подбросят. Делай дело, я на фоксе. Чур чего, начну петь «Боже царя храни».

― Слова-то знаешь?

― Первое четверостишье. Больше и не понадобится.

Круговыми движениями, по правилу буравчика, Сандер наполнял папиросу. Время от времени, он, трамбуя, постукивал бумажным мундштуком по ногтю большого пальца. Компания делала вид, что ей нет до нас никакого дела. Но я между делом замечал их вороватые, молниеносные, якобы вскользь, пущенные взгляды.

Саша закончил. Пока он сворачивал рабочую часть косяка аккуратным конвертиком, я, перестраховавшись, схоронил остатки под ближайшим камнем подходящего размера.

Взяв у меня зажигалку и крутанув штакет между губ, смоченных слюной, Фафа взорвал. Действовать надо было «наверочку». Пока не наступил легалайз, важнейшим видом транспорта для нас являются паровозы.

Густой тягучий дым по очереди заползал в наши легкие, заполняя под завязку оба бака. Мы кашляли им, уже изрядно отфильтрованным, наполняя дворик запахами травы и растворителя. Вырвав свой необходимый максимум, мы сидели на бордюре и, делая по напасику, передавали друг другу осточертевшую папиросу.

В чужом телефоне играл последний альбом «Ляписов». Отколовшись от коллектива, к нам подошла девчонка и встала в полутора метрах от нас, ничего не говоря. Мы, в свою очередь, тоже молча, смотрели на нее, припадая к остаткам нестлевшего кумара. Розовая челка закрывала левый глаз, ниспадая на премиленькое личико. Нижняя губа ее была проколота в двух местах. Вся она была так трогательно угловата, а открытое для просмотра око было таким по-оленьему диснеевским, что не могло быть и речи о том, чтобы ей отказать.

Когда папироса вернулась ко мне, я приподнял ее на уровень головы и вопросительно посмотрел на подругу. Она улыбнулась чистой и невинной улыбкой, активно закивав, приводя в движение свою разноцветную гриву.

― Вином нас не угостишь? А то такая ядреная, что аж горло дерет, ― сказал я, выдыхая дым.

Два раза повторять не пришлось, девушка дернулась к друзьям, которые, впрочем, все прекрасно слышали и уже наполняли два стакана белого пластика красным. А спешить было ради чего. Фафа по принципу 37-го года: «Лучше пересрать, чем недосрать», забил много и спрессовал плотно. В снаряде оставалась еще добрая четверть. Не прошло и двадцать секунд, как девушка образовалась перед нами. Саша взял из ее рук стаканчики. А я, сказав, «спасибо, сестренка», – отдал ей косого.

Она так же быстро, как и в первый раз, умчалась к своей компании, которая решила добираться тем же транспортом, что и мы.

Фафа сказал: «Дзынь», когда чокнулись стаканчиками. И теперь уже мы, потягивая вино, поглядывали на бражку. Я смотрел на эту девочку. Ну как такой откажешь? Кто из нас в школе натрахался досыта? Если б мне такая в школе давала, я б космонавтом стал или директором зоопарка. Подпись: «Гумберт Гумберт».

Я смеюсь тихо, сам с собою, меня взяло и Фафу ¬ тоже.

― Че? ― он спрашивает меня, пересиливая смех.

― Гумберт Гумберт.

Теперь мы смеемся уже вместе. Молодняк докурил и, ожидая эффекта, наблюдает за нами, надеясь на добавку. Но хорошего понемногу. Допив вино, мы отдаем пластик. Я поднимаю кулак в воздух и, ни к кому толком не обращаясь, говорю: «no pasaran». Немного театрально, но мне захотелось. Поднимаясь по лестнице, мы слышим за своими спинами: «удачи, удачи…».

У нас красные глаза и дебильные улыбки, мы превосходно вписываемся в пейзаж. Садимся на скамейку возле «Союза писателей», я закуриваю, Саша достает телефон, смотрит время. Время не жмет.

― Может, по молочному коктейлю? ― предлагаю я, опережая Сашин вопрос: «чем займемся».

― Да, ― и снова, но уже уверенней, ― да, ― говорит он, поднимаясь, ― далеко?

«Баскин Роббинс» примерно в пятнадцати метрах от скамейки, с которой мы только что встали. В заведении нет посетителей, не считая гигантской поролоновой мыши, которая трудится тут наружной рекламой. Мышь, положив гидроцефальную голову на стол, сидит в углу и пьет кофе. По телевизору, подвешенному к потолку, показывают «Утиные истории». Девушка в фирменном фартуке и козырьке здоровается и спрашивает, что мы хотим. В данный момент я хочу все. «Дай-ка мне, друг, на палочке». И в стаканчике давай. Жевать мне сейчас как-то не с руки. И я выбираю молочный коктейль. Наиболее приемлемой мне сейчас кажется еда только зеленого цвета, и поэтому я заказываю «Лаймовый лед». Саша тоже останавливается на коктейле, но не слишком удачно, к трубочке ему дают еще и ложку, жевать ему придется так и так. Мы садимся у окна, потягивая наши напитки и смотря на прохожих. Мне немного не по себе оттого, что приходится сидеть в одном заведении с какой-то грустной пакистанской мышью без головы. Но не проходит и двух минут, как грызун надевает черепушку и выходит нервировать прохожих.

Месиво такое густое, что от усилий, которые прикладываешь для его втягивания, сводит лицо. Сладкая мука. Хочется, чтоб она не кончалась. Наблюдая как жидкость медленно убывает из стакана, стараюсь не грустить, жить нынешней секундой, не загадывая. Преступление – минором портить себе же удовольствие. Печаль моя светла. Этот нектар даже слаще, чем ебать несовершеннолетнюю.

Прямо перед нашей витриной трое подростков в джинсах и олимпийках в два удара сбивают мышь с ног, пинают секунд десять и врубают ноги. Фафа доедает что-то со дна розовой ложкой.

― Как тебе? ― спрашиваю я, выбрасывая свой пластик в ящик.

― Мне вкусно.

Мы выходим на улицу. «Девушка с коктейлями» помогает подняться отмудоханному куску поролона, пытающемуся открутить себе башку. Синхронно с этим она грязно ругается на свой сотовый.

― Что-то стало холодать, ― говорит Фафа.

― Куртку дать? ― спрашиваю.

― А ты?

― Я морозоустойчивый.

― Ну, давай.

Саша одет в легкий свитерок с кислым ромбиком. На мне зеленая майка с коротким рукавом и Хо Ши Мином. Я отдаю ему свою немецкую куртку. Мне совершенно не холодно, тут не обошлось без закалки организма. Все к лучшему.

― И лапать положи во внутренний, ― говорю.

― Да, задний карман – чужой карман.

Он надевает бундесверовскую куртку. Он перекладывает бумажник. Он делает лицо «так и знал». Он поворачивается ко мне и спрашивает, не надеясь на положительный ответ, скорее для формы:

― Ты пакет забрал?

Компания куда-то ушла. Заочно простившись, я поднял заветный камень. Мы не сорвались наперегонки к нычке. На месте – хорошо, ушла – еще лучше. Я приподнял камень. Хорошо. Что ж, повезло. Я был уверен, что наши соседи первым делом ломанутся к хрону. То ли они не заметили моих манипуляций, то ли, так же как мы, забыли. Я отряхнул завертон от земли и передал Фафе.

Отстояв очередь, мы взяли два больших стакана колы и ведро кукурузы, сдачу нам дали леденцами.

Мы прошли в зал одними из первых, не было большого желания праздно шататься по «Океану» в ожидании начала кина. Фафа отдал мне куртку. Заняли свои места и приступили к облому, наблюдая за тем, как подтягивается публика. Был в этом зрелище мазок чего-то неотвратимого. Моль, таранящая раскаленную настольную лампу, бодяженные спиды, исчезающие в неразборчивых ноздрях, кесарево сечение.

Людей становилось все больше и больше. Зал наполнил обычный предсеансовый гул, по рядам поползли запахи кукурузы, газировки, контрабандно пронесенного пива. Свободных мест становилось все меньше и меньше, пока, наконец, не осталось вовсе. Совсем. Кроме одного, слева от Фафы.

Прозвучало последнее объявление, в зале медленно погас свет. Пошла реклама, потом трейлеры. Последнее, что я помню – это фразу: «Как бы Иисус поступил на вашем месте?» или что-то в этом духе.

Я увидел Владимира Ильича Ленина. Такого, каким его изображали в детских книгах. Он сидел в вагонетке, стилизованной под гроб, которая медленно поднимается по рельсам «американских горок». На коленях его расположился лысый ребенок в грязной набедренной повязке. Малыш явно страдал дистрофией. У него была непропорционально большая голова и вздувшийся живот. Все остальное – кости, туго обтянутые кожей. По его телу ползали мухи, которых он даже не пытается согнать. Он, не моргая, смотрел на Ильича, во всем его облике читался ужас. С фирменной хитринкой в глазах Ленин достает из кармана жилетки опасную бритву и, говоря: «Пока народ безграмотен, важнейшими из искусств для нас являются кино и цирк», – вырезает у ребенка на лбу маленькую букву «z».

Я просыпаюсь от того, что кто-то трясет меня за плечо.

― Дай пройти, ― говорит Фафа, и я поджимаю ноги.

Он возвращается с девушкой, которая садится на свободное место. Билеты были сложены гармошкой, и теперь мне становится понятно, что их было не два, а три. На экране махаются два гигантских робота. Чего еще ждать от фильма с таким названием? Я смотрю минут десять, после чего меня опять рубит.

Я вижу того же ребенка, он абсолютно голый, его глаза выколоты, на впавших щеках замерли подтеки засохшей крови. На коленях перед ним стоит солист «U2» и теребит его хуй. Маленький приборчик, безволосый, со сморщенными яйцами. Боно работает рукой, зарывается лицом в смуглый пах, берет в рот, где член флюсом вздувает щетинистую щеку. Гитарист в своей вечной «пидорке» что-то царапает на лбу жертвы. Для этого он использует сломанную пополам пластиковую карту. Занятие для терпеливых. По одной и той же линии приходится водить десятки раз, прежде чем проявится результат. Ребенок поворачивает голову так, что я вижу новые буквы «OOROPА» и, картавя, произносит: «нет такой подлости, на которую не пойдет капиталист ради 15% прибыли».

Я просыпаюсь от того, что не могу дышать, Фафа убирает пальцы с моих ноздрей и говорит:

― Не храпи.

До конца сеанса я изо всех сил стараюсь не заснуть, и мне вполне удается. Не слежу за сюжетом, просто жду, когда фильм закончится. На это уходит где-то полчаса. Оказывается, я спал дольше, чем думал.

Выходим на улицу, спускаемся по лестнице и оказываемся перед центральным входом. Лично мы не знакомы, я видел ее только на нескольких снимках с прошлого нового года. Миниатюрная, ладненькая, блондинка, ее волосы собраны в тугой узел. На ней платье, наверно из «Mango», такое де шестьдесят мохнатый. В нем она немного похожа на Твигги. Вообще, она больше фарфоровая балерина с крышки музыкальной шкатулки, нежели живая женщина. Слишком хороша, если бы не несколько шрамов от юношеских прыщей на лбу, старательно замазанных тоном, ее б обязательно кто-нибудь пристрелил, приняв за андроида.

Фафа нас знакомит. Мое «привет» она не игнорирует, однако в ответ булькает что-то не поддающееся дешифровке, состоящее из одних согласных. Видимо, мой внешний вид резко контрастирует с Сашиными рассказами о себе.

― Ну, я пошагал, пожалуй, ― говорю я, заполняя затянувшуюся паузу.

― Уже? ― с наигранным сожалением спрашивает Фафа.

― Да, ― говорю я, театрально потягиваясь и зевая, ― устал – мрак, баиньки пора.

― Ну, давай, звони.

― Удачи, ― мы жмем руки, я прощаюсь с Васей и спускаюсь по лестнице, застегивая на ходу куртку. Пальцы плохо слушаются, и пуговицы то и дело не попадают в петли. Из-за праздника автобусы все еще ходят, развозя отгулявших владивостокцев и гостей города.

Почти уверен, что в данный момент Фафа отчаянно врет по поводу меня. Хотя, может, сегодня у него абсолютно не ебкое настроение, и он говорит девушке чистую, как после приезда тети Аси, правду.

Несмотря на поздний час, в городе еще полно народу. Я решаю дойти пешком. У меня есть немного денег, но для алкоголя нет настроения. Одно из неудобств этой куртки заключается в том, что в ней нет карманов, куда можно положить руки. По юности я их отморозил, вследствие они стали очень чувствительны к перемене погоды и низким температурам. Я засовываю их в передние джинсов, что немного мешает при ходьбе.

Оно того не стоило. Ага, как же. Мы просто глупые богомолы, которым откусили башку. Влюбленные в собственные фрикции, годные лишь на корм самкам. Капля спермы, треть капли мозгов. Наше счастье, что хоть сперма у нас есть. Это наш оберег, право на жизнь. Тот день, когда мы окажемся не нужны для деторождения, можно считать днем смертной казни для мужчин Земли. Я вижу серьезные основания, чтоб не пускать дам в науку. Особенно в медицину и генетику. Рано или поздно они нас загондошат как социально-вредных и чуждых классово.

Но сейчас меня интересует другая возня: почему в моем сне Ильич не картавил?

 

 

Глава 12

 

Час, может, час с небольшим, занял у меня путь до дома.

Ночь. Красные цифры на уличном термометре определяли температуру воздуха в двадцать по Цельсию. Холод выворачивал и выламывал мои суставы и кости. Это был мой личный холод, не имеющий ничего общего с окружающей средой. Я был слаб, каждый шаг давался мне с трудом, шагов было много. Мыслей не было. Оставались: конечная цель, кратчайший маршрут, предполагаемое время в пути, боль и усталость. Хотя в самом начале я чувствовал небывалый прилив сил, отличное настроение, как после хорошего экстази. Мне хотелось петь и танцевать. Это продолжалось недолго, минут десять-пятнадцать.

Я не подумаю об этом завтра. Я не буду думать об этом послезавтра. Лучше об этом вообще не думать. Лучше, но нереально. Если и это не точка невозврата, то мне страшно представить, в какой та находится плоскости, за какими нормами и понятиями. Хотя это только так говорится. На самом деле, мне нисколько не страшно, мне наплевать. Я верю в закон сохранения энергии, верю в то, что угол падения равен углу отражения. Рано или поздно мне придется держать ответ, в той или иной форме. Но в данную минуту мне все равно. Я словно галл, который тащит на спине огромный валун и чувствует, как заканчивается действие волшебного напитка. Ничего, кроме дрожи в коленях, сейчас не имеет значения.

Ну, вот мы и дома. Со временем начинаешь называть домом любую конуру с крышей, печкой и унитазом. Конуру, из которой тебя никто не гонит. Мне сейчас не уснуть. Достаю из морозилки литр, из холодильника – все, что сойдет за запивку, и тащу к компьютеру.

Надеваю наушники. Никаких музыкальных предпочтений. Я вырываю песню из папки, кидаю в плеер и, не дослушав до конца, швыряю следующую.

Как обычно и бывает, когда хочешь напиться, ничего не выходит. Нервное напряжение настолько велико, что перемалывает градус в труху. Звук на предельной громкости выдалбливает редкие мысли. Пью одну за одной, много курю и слушаю музыкальные ошметки.

Я очнулся на стуле. Было еще или уже темно. В наушниках, которые сползли на шею, надрывался Marilyn Manson со своей версией «Sweet Dreams». Это была единственная песня в листе, запрограммированном на репит, 4 минуты 54 секунды. Я посмотрел на часы и прикинул, что прослушал ее не меньше восьмидесяти раз. Хорошая песня.

В бутылке оставалось грамм триста. Все безалкогольное кончилось. Я размешал четыре столовых ложки меда в пол-литровой кружке воды, закурил, поставил «Sweet Dreams» с начала и выпил.

На старые дрожжи. На голодный желудок. Эффект был лучше, чем в прошлый раз. Эффект был. Быстро опрокинув три рюмки, я теперь добавлял по чуть-чуть. Светало. В бутылке было достаточно – это успокаивало. Пить особо не хотелось, просто хорошо, что она вот тут стоит и в ней еще достаточно водки, и сигареты. Их не очень много, но тут куча жирных бычков, и еще больше тех, которые можно распотрошить на самокрутки. И музыка, ее много, очень много, а если станет скучно, можно посмотреть кино или почитать. Позвольте представиться, Нармуль Нармалдыевич Заебца. Да, спасибо, все хорошо.

Бухла всегда больше, чем необходимо, либо оно кончается в самый неподходящий момент. У меня нет денег. Нет ни сил, ни желания выходить за дверь. Нужно выпить, если бы хоть кто-нибудь знал, как это мне сейчас нужно. Сука. Мне нужно еще. Блядь. Хоть сто грамм. Я ищу деньги по дому. Пару мятых десяток и мелочь. 61 руб. 50 коп. Этого хватит на большую бутылку пива, но пиво не поможет, не сегодня.

Носки, где, нахуй, хоть одна пара? Одежду я не снимал со вчерашнего дня. Эврика! Как я раньше не додумался. Конечно.

Мою сковородку под холодной водой. Достаю из отделения для столовых приборов большой кусок марли, сложенный в несколько раз. Стряхиваю с него высохшие тушки мертвых тараканов. Вынимаю из морозилки молоток и иду в душевую. На полке стоит три флакона с туалетной водой. Мне периодически дарят на День рождения или на Новый год. Я очень редко пользуюсь ей, в основном для очистки монитора от мушиного дерьма.

Выстилаю дно сковородки марлей. Снимаю черную прямоугольную крышку с первого бутылька, кладу его на марлю и бью сверху молотком. Коридор наполняется едким, концентрированным туманом «Envy» от «Gucci», марля окрашивается в нежно-салатовый цвет. Я выбрасываю крупные осколки в пакет для мусора и снимаю крышку со следующего. Конусообразный, со срезанной вершиной. После удара голубая жидкость вытекает из расколовшегося флакона «Oriflame» «Glacier», я избавляюсь от битой тары. Из указательного пальца на левой руке идет кровь, кровь капает на марлю, растворяясь в спирте и отдушках. Последний, на вид мощный, с деревянной крышкой. «Lalique encre noire». Этим я даже не пользовался. Из глаз текут слезы. У меня получается расколоть его только с третьей попытки.

Очистив марлю от стекла, я насухо выжимаю ее на сковородку, содержимое которой переливаю в стакан и изучаю конечный продукт на наличие инородных тел. Стакан с мутноватой, сильно пахнущей жидкостью двоится в глазах, но ни в одном из них я не нахожу мелких осколков на дне.

Самое простое позади. Осталось все это выпить и не вывернуться мехом вовнутрь. У меня грамм двести пятьдесят, разбавлять их – значит лишь продлевать агонию. Маленькие шоты и следом большие стаканы с водой (пока не началось).

Я наливаю полрюмки, гоню мысли о крепости и эфирных маслах, левой сжимаю стакан с водой. Банзай, камикадзе.

Ебать меня в спину. Уф. Как гель для душа запить спиртом, а после закусить мылом. В глотке все горит и вяжет, горечь не вымывается водой, но не смертельно. С шоколадкой было бы – самое оно. Пока не успел испугаться, повторяю. Закуриваю. Вот как я перестал бояться и полюбил «тройной одеколон».

На улице свежо, солнце только взошло и еще не начало греть, ветер нежно шуршит листвой, все так многообещающе, как бывает только когда пьешь с утра. Все еще, может даже, будет хорошо, может…

Я еле ворочаю своим телом, в стакане осталось на раз. Я выливаю в рюмку и опрокидываю в себя.

Слюна, из моего рта течет слюна, течет на майку, падает на джинсы, нет никакого смысла ее останавливать, я дышу, часто, как роженица, свежим прохладным воздухом из окна. Мне никак нельзя сблевануть, лучше обосраться. Это мой последний алкоголь. В моей голове проносится:

 

Благодарны губы запечатал гвоздь

Как бы что нечаянно не прорвалось

Обреченной рвоты непокорный вкус

Это небо рвется изнутри кишок

 

Надо же, какие уголки памяти могут всколыхнуть изделия парфюмеров. И не подозревал, что помню это. Я выпиваю стакан воды и ложусь на кровать. Лет, наверно, с восемнадцати до девятнадцати с половиной, я слушал только Егора Летова. Дело было не в текстах и уж точно не в аранжировках, а в том, как он пел. В его хрипах, криках, стонах, под грязный гитарный бой или наложенных на инвалидные завывания самопальной аппаратуры. В них, видимо, я черпал то, чего мне не хватало в собственной жизни. Голос Летова меня завораживал. На тот момент у меня было с десяток его пластинок. Я слушал их полтора года, только их. А потом перестал.

Проснувшись среди ночи с жуткой изжогой и головной болью, я был все еще пьян. Размешав пальцем горсть соды в кружке воды, я выпил результат и в ожидании эффекта сел на кровать. Давно мне так сильно не хотелось убить себя. Это как острое желание покурить. Длится минут пять, но если под рукой окажется сигарета, устоять трудно. Я обхватил себя руками и сильно сжал. Сложно найти причины для жизни, когда ты ни к чему толком не годен, имеешь пару правил и к тому же не копишь на «Бентли». Мне паршиво, я чувствую себя дерьмом, в общем, так же как и обычно, только сильнее. Дюже гаже.

Ночь, комары, изжога, остатки хмеля, смерть. Выпрыгнуть через решетку с первого этажа. Повеситься на турнике и ерзать коленями по линолеуму. Попытаться перерезать вены раскуроченной безопасной бритвой. Подобрать шприц в подъезде и пустить по венам ветер. Дешево и сердито. Можно даже сходить в аптеку и купить себе чистый баян. Но я не боюсь подхватить перед смертью гепатит. Стоит только представить, как будут жалеть себя мои родители. И мне тоже становится их жалко.

Право на суицид должно быть закреплено конституционно. Каждый гражданин РФ, достигший 18-летнего возраста, имеет право кончать себя на всей территории РФ. За парасуицид – смертная казнь. Хочешь обратить внимание на свои проблемы – иди на хуй. Лучшее, что я могу сделать для человечества – это убить себя. И чем раньше, тем больше я принесу пользы. Но пока воздержусь, никогда не любил человечество. Дождусь титров. Спать мне не хочется, уничтожить себя – всегда успеется. Тут лучше не гоношить. К самоустранению нужно подходить ответственно.

Я собираю по квартире мусор и запрещенное. Пустая пачка «Беломорканала», остатки еды и сигарет, металлолом (жалко, но я им особенно никогда не пользовался), баночку без опознавательных, на дне которой желтеет колес двадцать реланиума, пол «матраца» феназипама, пустые бутылки и черные Rbk. Вместе с остальным мусором выношу на помойку. Это надо было сделать еще вчера.

Время для генеральной уборки. В ванной я обнаруживаю, что дали горячую воду. Она течет ржавая и холодная, отхаркиваемая по трубам вместе с воздухом, заставляя кран биться в эпилепсии. Я оставляю ее стекать.

Отодвинуть то, что давненько не отодвигалось и протереть там, куда не ступала лапа таракана, заняло у меня три с половиной часа. Квартира теперь выглядит вполне пригодной для жизни. Не считая множества сигаретных подпалин на полу, вполне пристойно.

За кроватью, из стены, разделяющей ванну и комнату, растет гриб. По цвету он похож на выдохшийся пеногерметик. Тонкая ножка пробивается из-под плинтуса и стелется по линолеуму, переходя в массивную шляпку. Он не выглядит как съедобный, но пусть будет.

За время уборки с меня сошло семь потов. Я споласкиваю тапки и становлюсь под душ.

Мне долго не удается настроить температуру воды. Получается то прохладно, то слишком горячо. Двадцать минут уходит на бритье, отсутствие щетины вскрыло несколько свежих прыщей на лице. От долгого стояния в одной позе, у меня болят ноги. Беру с полки щипчики и, садясь на дно полоскали, отстригаю двадцать полумесяцев. Я моюсь уже четвертый раз и все равно ощущаю себя грязным. Я брею подмышки и ополаскиваюсь холодной водой. На чистку ушей у меня уходит десять палочек. Правое ухо оказалось в два раза чище левого.

Я трамбую вчерашнюю одежду и грязное белье в сумку, завариваю чай и включаю компьютер.

Кто этот человек? Зачем он писал этот рассказ? Что он хотел сказать и кому? Он потратил на него кучу времени (намного больше, чем требовалось), он даже не закончил его. Кому это может быть близко, кого это заинтересует, хотя бы развеселит? Самое худшее, что автор – я. Я перечитал написанное три раза. Чем история должна закончиться, если ей и завязываться не следовало? Начав читать в четвертый раз и оборвав себя в начале второй страницы, вышел и удалил с шифтом «Документ 1» мимо корзины. Кто-нибудь, рано или поздно, поднимет этот вопрос и дойдет до конца. Не исключено, что многим это уже удалось. У меня же подгорело.

Я ставлю Бетховена, беру влажную губку и начинаю протирать листья цветка. Рассвело, и я жду часа открытия прачечной.

Уже начал забывать, как хорошо пройтись по утренним улицам летом. Все либо на работе, либо еще не встали, на худой конец, трамбуются в пробках. Лоточники, ларечники, ханыги раскладывают свой товар, кто на прилавках, кто на картонных коробках. Не опохмелившиеся еще с плохо скрываемой ненавистью глядят на уже. Ветер играет с мусором. Изготовитель ключей от нечего делать курит конвейером. Торговые представители раскидывают по точкам ящики с пивом и газировкой. Народ на остановках ждет свои номера. Кисло-сладко пахнет от ларьков с корейскими салатами. Инвалиды заняли места под водопадами копеек. В лицах людей надежда. У кого побольше, у кого поменьше. Люди верят.

Некоторым сегодня выстрелит, кому-то станет еще хуже. У большинства же все пройдет как обычно. Надежда будет медленно испаряться с их лиц в течение дня, чтоб завтра опять засиять после первой утренней чашки кофе.

Дверь в прачечную закрыта. Присев на сумку, жду минут пять. Подтягивается «жена маньяка», отпирает, и мы проходим. Первый раз здесь так тихо, даже непривычно. Я отдаю вещи, в очередной раз напоминаю свою фамилию, отказываюсь от бланка, деньги после, прощаюсь и ухожу.

На обратном пути покупаю пакет кефира, доширак и жвачку.

Высадка с моря. Мой последний сон. Взвод стоит на берегу, я оборачиваюсь и вижу девушку по пояс в воде. На ней черный купальник с гавайским рисунком. Развернувшись лицом к берегу, я не обнаруживаю своих товарищей. Раздается взрыв. Бегу на звук. Дальше сон напоминает шутер с плохим движком. Всю ночь ношусь между квадратных пальм. Натыкаюсь на военных из других рот, мне стыдно признаться им в том, что потерял своих. И я продолжаю бегать до пробуждения во всех направлениях.

Я жду.

Чем хороши «затяжные прыжки» в чаны с кипящим дерьмом. После них (если не убьешь себя) всегда хочется стать лучше. Это обычно продолжается до тех пор, пока не выйдешь на дозапойный уровень по основным показателям. Чтоб снова оставить парашют в летящем самолете и прыгнуть в следующий чан.

Я жду.

Первая половина дня тянется мучительно медленно, как 1 января. Время до ночи проносится накокаиненным гепардом. Все дни слились в один. В этом дне я сплю, если устал. Моюсь, если чувствую, что запылился. Ем по часам.

Я жду.

Питаться нет никакого желания. В котлах я установил три будильника. На девять-, четырнадцать- и девятнадцать-ноль. Завтрак обед и ужин. Я заставляю себя есть. Из еды у меня только крупы и кетчуп. Я ем строго по графику, три раза в день. Пью три кружки чая и съедаю приблизительно 150 г. кетчупа в день. День за днем. Когда я избавляю организм от излишков жидкости, запах, что бьет в ноздри, напоминает о том, из чего состояла последняя трапеза. Гречка пахнет гречкой, чечевица западает чечевицей, если пахнет простой мочой – значит, это были рис или макароны.

Я жду.

Пью витамины, три колеса в день, после еды. Делаю зарядку, по чайной ложке, перед едой, три раза в день. Мозг помнит, сколько раз тело могло подтянуться, присесть и отжаться. Мозг надо окстить. Не торопясь набирать прежнюю форму. Раз от раза увеличивая нагрузки и давать телу отдых, когда оно об этом просит. Гулять по ночам. До центра и обратно. Дышать воздухом, разминать ноги, надеяться. На смерть быструю, легкую. Не исключать многочасовой агонии, медленно вытекающей из туловища вместе с жизнью, растекающейся по грязному асфальту темно-бордовой вязкой лужей.

Я жду.

Для меня не проблема часами наблюдать за белыми точками на моих ногтях. Точками, означающими нелады с насосом для крови. Если смотреть достаточно долго, видно, как они медленно ползут к пропасти.

С утра до вечера вертеть в руках «Parker» «Frontier». Фафин подарок. Стальная, с фирменной елочкой. Колпачок слегка разболтался и стержень пора бы заменить. Мне она бесконечно дорога. Саша подарил мне ее, когда я поступил на журфак. Два года назад. Мне кажется, с тех пор прошло два раза по двадцать лет.

Народная мудрость гласит: нет ничего хуже, чем ждать и догонять. Херня. Ожидайте перехода на следующий уровень ожиданий. Спасибо, что не кладете трубку. Наш звонок для вас важен.

Вся жизнь – ожидание. Детсад, пробки, очередь в женский туалет, задержки рейсов, школа, дата релиза нового альбома, СИЗО, КПЗ, третий курс, барыга не берет трубку, сто дней до приказа, пять дней в трюме торгового судна, всю жизнь на севере, «ты кончаешь?», 96%, летучка в кабинете начальника, «когда я уже смогу носить бюстгальтеры?», «это блюдо готовится час двадцать», скорей бы весна, Красноярск 427 км, скорей бы зима, мы вернемся после небольшой рекламной паузы, «и сроку тебе, сука, неделя, понял?», десять лет выдержки, ремиссия, легалайз, удар гонга, ядерная зима.

Типичное бытие – это ожидание увеличения зарплаты на двадцать евро, переезда в новый офис с видом на скотобойню. Поиск девушки на размер груди больше предшественницы, машина длиннее на пять сантиметров.

Если вдруг изобретут телепорты, паспорт можно будет получить за час, а женщины станут собираться не дольше десяти минут, то «всем пизда – никому не езда». Куда девать прорву бесхозного времени, недостаток которого (якобы) душит любого, кого не спроси? К чему это приведет? Алкоголь, наркотики, х/ф «Рокки ч.7», промискуитет, смертоубийства, религиозный фанатизм, 100% явка на выборы, войны, эпидемия самоубийств, банкротство компании «KOYA».

Догонять. Обычно вся энергия тратится на сокращение расстояния с движущимся объектом. Ну, догнал ты и чего? Не знаю, все побежали и я побежал. А чего хотел? Не знаю, а что есть?

Я сижу на попе ровно.

Я жду.

Стану ли я копать себе яму под дулом автомата? Вырвал бы у жизни полчаса или час (в зависимости от грунта). Стал бы делать работу за палача? Сидя на кровати и вращая ручку между ладоней, я говорю: нет. Изменю ли я свой ответ с лопатой в руках? Надеюсь, нет. Работа – это для лохов.

При нападении собаки надо резко крутануть ей ухо (там находится туча нервных окончаний), ударить пальцами по глазам, и, пользуясь секундной форой, сломать шею. Это теория. Смог бы я применить ее на практике?

Что я буду делать, когда за мной придут?

Я жду.

Никотиновая ржавчина постепенно сходит с указательного и среднего пальцев правой руки.

Я жду.

Я бегаю по вечерам. Каждый вечер. Одежда не успевает полностью просохнуть за сутки и уже через несколько дней в квартире стоит «кумар, как в лыжной секции». Во время второй по счету пробежки у меня начинает идти носом кровь. Я чувствую, как по моим губам течет что-то прохладное, шелковистое. Вытираю рот ладонью, которая в тот же миг становится багряной. Я не останавливаюсь, я продолжаю ускоренное перемещение в пространстве, не обращая внимания на таращащихся. Через десяток кругов кровь останавливается. А когда я прибегаю на базу, от юшки не остается и следа. Всю ее смыл пот.

Это не удаление от чего-то и не приближение к чему-то. Это просто бег по кругу. За бесплатно. Для удовольствия. Во время очередного марафона я придумал аналогию со своими действиями. Я блоха, которая скачет по собаке, схватившей себя за хвост.

Несколько раз я наблюдал за лучшими друзьями человека, которым это удалось. Явление это довольно редкое. Не такое как конец света, конечно, но и не выпуск новостей.

Условно процесс можно разделить на три этапа.

Барбос кружится в стремлении поймать свой хвост.

Все псы, что уже попали в рай, устают наблюдать за этим и посылают неугомонному щепотку удачи. Хвост оказывается в пасти.

1 этап: «О, ни хуя!» – думает «счастливчик» и сильнее смыкает челюсти.

2 этап: «А нахуя?!» – взвывает и выпускает из пасти прикушенный хвост.

3 этап: несколько секунд на обдумывание – и снова мы видим собаку, которая мчится за своим хвостом.

Я жду.

В связи с моей физической активностью, запасы еды тают чеширским котом. Я выучил наизусть телефонные номера родителей и Кермита (его отец адвокат).

Я жду.

14:04. Завариваю пачку «Доширака». Это последняя еда в доме. Я надеялся, кому-нибудь понадобится до того, как придется «последний хуй без соли доедать». В коробке две пластиковые вилки – похоже на хорошую примету. Там на улицах полно еды и всего, что может понадобиться. Гораздо больше, чем необходимо. Сегодня я одолжусь толикой малой.

Пробегаю взглядом по корешкам книг на шкафу. Надоело. Надо зайти в книжный.

Бреюсь, глажу 509-е, майку попросторнее, вдеваю в джинсы ремень, мою черные «найки», выхожу на улицу.

Я устал ждать.

Учебник городского партизана настаивает на том, что даже обычные покупки герилья должен совершать в другом районе. Вся эта кухня устарела как лет пятнадцать уже. Кроме того, я честный малый. Шутка.

Захожу в «Книгомир» на Первой речке. Ворота тут уже поставили, а чипы пока не подвезли. Беру «Удушье» в мягкой обложке и «В дороге» Керуака (давно хотел почитать).

По пути в отдел уцененной литературы прихватываю свежий журнал о мобильниках. Дав прийти в норму сердечному ритму, не спеша выхожу из магазина. «Тихо спиздил и пошел – называется, нашел».

Голод сосет желудок. Я заливаю его пустым чаем, в ожидании ночи. Это пятая или шестая книжка «Удушье», что проходит через мои руки. Я не жадничаю и прочитанные книги отправляю ниже по течению народных масс. Но люблю перечитывать понравившиеся, поэтому, отдавая некоторые, подчеркиваю, что их нужно вернуть. Это пятая или шестая книга «Удушье», что проходит через мои руки. Никогда нельзя недооценивать человеческую жадность. Главное, чтоб семена упали в благодатную почву. А уж что послужит причиной цветения, десять рублей или десять тысяч – не так важно. Если мои действия можно квалифицировать как хищение капиталистической собственности в особо мелких размерах, то поступки же этих людей не назовешь иначе как мошенничество и злоупотребление доверием. По-простому – крысятничество. Воровство у своих. Хотя, какие они мне, в гланды, свои?

Это моя любимая книга Паланика. Прийдя домой, сперва взялся за Керуака. Но после шестьдясят четвертой страницы я просто устал давать автору шанс за шансом. Закрыл книгу и поставил к остальным.

Раньше я дожимал любой бред до финальной точки. Но с год назад завязал. Жалко тратить время. На дурацкие книги, на одинаковых людей, на скудную музыку. Терзать себя, потому что это модно, культово, классика, об этом говорят все, мне лень. Лучше подпитаться из избранного.

Я бодрю заварку, сажусь на кровать, взгляд скользит по знакомым строчкам, ночь не за горами.

Я жду.

Одноименный альбом «Clash» и Richard Hell со своим «Пустым поколением». Настраивают меня на нужную волну. Я давно заметил, что музыка, под которую выходишь из дома, задает настроение на весь день. Полночь. Время собирать камни и швырять их в головы.

Ждать больше нечего.

Не говори гоп, пока не гоп-стоп, но и так понятно, что это джек-пот. Главный приз мгновенной лотереи. Дружно и громко крикнем: БИНГО.

И специальная награда «Золотой Тыдыщь» за заслуги в социопатии и общественно опасном поведении присуждается…

― Спасибо, спасибо всем вам. Хочу поблагодарить маму, папу, господа бога, нашего генерального спонсора, фирму «Nokia» за предоставленную мне честь. Без вас я бы здесь не стоял. Да, ничто античеловеческое мне не чуждо и я много работал над собой. Но в первую очередь, (я готов повторять снова и снова) это ваша заслуга. Спасибо всем, кто поддерживал меня на этом нелегком пути. Спасибо, я ненавижу всех вас.

Листаю журнал. Про эту игрушку даже большая статья. Трубка дорогая, из последних, со всеми наворотами. Еще в масле, даже пленка с экрана не содрана. Смартфон Билла Гейтса на коврике для мыши. И, главное, отсутствует секретный код, хорошо, что никто никогда не читает инструкций. Завтра я решу все свои финансовые проблемы.

У меня отличное настроение, долго не могу заснуть, в кровь выплеснулось слишком много адреналина. Такое ощущение, что начал движение вдоль по белой полосе. Я хочу, чтоб рабочий день наступил как можно быстрее.

7:12. Я моюсь, чищу зубы, одеваюсь, пью чай. Беру телефон, записную книжку, книгу, мелочь на проезд, подхватываю мусор и закрываю дверь со стороны подъезда.

Я двигаюсь в сторону Луговой. Запрыгиваю в «сарай», сажусь на свободное сиденье и открываю книгу, игнорируя виды утреннего Владивостока и желающих сесть на мое место. Евгений Евтушенко «Поющая дамба». Стихи и поэма. Почти «Блюющая дама» Буковски. Я купил эту книгу в Горьковской библиотеке. Старая добрая продажа дублетной литературы. В 72-м она стоила 80 коп., в 2006-м она обошлась мне в 30 руб. Я выложил эти деньги, так как считаю воровство у подслеповатых пенсионеров-бюджетников, несовместимым со своей жизнью. 72-й год. Тогда ему было тридцать девять лет. Там, где он пишет о страсти к женщинам, стариках, умирающих собаках, солнечных, пыльных городах. Трогает.

Стоит ему ступить на натянутый трос пропаганды, как через край Братской ГЭС начинают литься гектолитры дерьма. Талантливого, и оттого – более зловонного. Чтоб в тридцать девять лет человек, бесспорно неглупый, верил в такую чухню? Наверно, загранкомандировки да кремлевские пайки сглаживали. «Не бывает вечных врагов и вечных друзей, есть лишь вечные цели». В том же 72-м вышла в свет «Пересмешник желает мне удачи» Бука.

Мягкая обложка «Дамбы» пожелтела от времени. На ней появились круги от многочисленных кружек, чашек, стаканов и рюмок. Вся спина ее исколота телефонными номерами и карандашными подсчетами в столбик. Покусана грибком, но не до смерти. «А крошечное тело еле цело/Как будто время всю ее съедая/Внезапно поперхнулось и не съело». Начинать читать лучше с начала:

 

Я заболел болезнью возрастной.

Не знаю, как такое получилось,

но все, что ни случается со мной,

мне кажется – давно уже случилось.

 

Выхожу на Луговой. Чем дальше от центра, тем меньше ценится твое честное слово. Я мог бы и не платить, но засыпаться сейчас из-за восьми рублей было бы засадой.

Площадь Луговая – бесплатный общественный туалет в муравейнике. Ширпотреб, барыги, чебуреки, ссуды под залог внутренних органов. Я ищу заведение типа: продажа, ремонт, скупка сотовых телефонов. Таких тут километры, но я уже отмел несколько по пути следования. Мне нужна не просто клоака, мне требуется анус мира. Место, где дешевые подделки человеков не будут расстраивать меня глупыми вопросами. На поиск ушло где-то минут пятнадцать. Когда я увидел этот ларек, мне стало понятно, что анусовее – найти уже не получится. На нем не хватало только перегоревшей неоновой вывески: «Скупка краденного».

― С Новым годом, ― сказал я и положил телефон на прилавок.

Мужчина с неохотой, так, что мне почудился звук медленно рвущихся капроновых нитей, перевел взгляд с экрана телевизора на меня. Увидел телефон. Тяжело вздохнул, зачем-то обтер руки ветошью и медленно двинулся в мою сторону. На долю секунды глаза его сверкнули, но, как настоящий профессионал, он не сменил скучающего выражения жирного лица, повертел трубку в руках и, не включая, спросил:

― Сколько?

― Десять.

― Нет, парень, мы берем на запчасти. Документов, я так понимаю, хуй?

В ответ я одарил его миной: мог бы и не спрашивать.

― Пять, больше не могу, нет, ― с сожалением сказал он.

― Десять.

― Четыре пятьсот, ― сказал он и продемонстрировал свои желтые зубы.

Годы деловых переговоров с наркоманами сделали его ленивым и самонадеянным.

― Земляк, удели мне тридцать секунд, только не перебивай, хорошо, ― сказал я и, дождавшись его кивка, продолжил. ― В «Евросети», что в двадцати метрах отсюда, такая стоит 24 990.

― Ну вот и иди в «Евросеть».

― Мы договорились, что ты не перебиваешь.

― Валяй, ― устало выдохнул он.

― Предложение выгодное, ― продолжил я, ― это фирма, не Китай, в идеальном состоянии. Только коробки нет. Ноль обмана. Ты на ней без проблем наваришь десятку или сам гоняй. Если не рубишь, как тебе сегодня фартануло, я пройду пять метров и зайду в такую же контору, там не выстрелит, пройду еще пять метров. Я на самолет не опаздываю. Понял? Максимум через полчаса я получу свою цену, но пока я стою тут, у тебя есть возможность совершить весьма выгодную сделку.

― Все сказал? ― глаза его сузились.

― Затронул, так сказать, основные моменты, ― сказал я, одарив его улыбкой, коей он не заслуживал.

― Значит так, умник, слушай меня сюда ты. Вещь грязная, а что если… ― проговорил он, наклонившись ко мне и тыча пальцем.

― Че ты как целка после семи абортов, ― оборвал я его. ― Берешь, нет?

― Семь, ― сказал он.

― Все, батя, до свидания, ― выдернул я телефон из его руки и направился к выходу.

― Ладно, ладно, ― залепетал он. ― Хорошо, погоди, беру.

Сперва он разобрал его, потом вставил симку, включил и минут пять копался в меню, кому-то позвонил. Вроде как остался доволен. Достал деньги из кармана, пересчитал, потом порылся в висевшей куртке, начал выдвигать ящики.

― 9630, ― сказал он, ― больше нет, вот те крест. Давай я тебе телефон дам, простенький, но работает, он пятьсот стоит.

― Эх, мое доброе сердце меня погубит, давай деньги, трубу не надо. ― Не скучай, ― сказал я, убирая в передний правый карман джинсов стопку разномастных купюр и выходя на улицу.

Замечательно.

«Доширак» не врал, все сложилось как нельзя лучше. Я слегка блефовал насчет того, что обойду тут все точки. Слишком много такой телефон привлекает внимания, ненужного внимания.

Я иду на остановку, сажусь в байс до центра. И открываю книгу:

 

Кто в клетке зачат – тот по клетке плачет,

и с ужасом я понял, что люблю

ту клетку, где меня за сетку прячут,

и звероферму – родину мою

 

Деньги – довольно приятная вещь. Эффект от купированной десятки был как от сотни коньяка. На нервах, в расстроенных чувствах залетаешь в ближайший кабак. У стойки здороваешься с барменом, тем самым обрывая его разговор с посетительницей, и просишь пятьдесят коньяка. Вместо выбора марки, тыкаешь во что-то за его спиной. Выпиваешь залпом половину. Садишься на неудобный стул, разминаешь шею, хрустя позвонками. Продолжаешь пить уже небольшими глотками, постукивая по стойке пальцами. Заказываешь еще пятьдесят и, закуривая, думаешь, не вмазаться ли в легкий флирт с этой дамой без зажигалки. Мир тот же, ты тот же, к существующим проблемам смело можно добавить: утреннее похмелье и чеки вместо филок. Просто на определенном промежутке времени все это становится приемлемым. Все становится приемлемым. Закон джунглей. Мы с тобой одной крови, ты и я. У нас есть деньги. У нас не возникает вопрос: что я буду есть завтра? Мы думаем о будущем: что я буду есть послезавтра? Деньги нас объединяют. Мы идем в ногу. Левой. У нас достаточно великих целей. Заработать, сохранить, приумножить. Мы все вместе и не беда, что каждый сам за себя. Это лишь закон джунглей. Не считая множества прекрасных ненужных вещей, которые можно купить за деньги. С ними я спокойней чувствую себя среди людей, уверенным и защищенным. Более того, кредитные билеты и позволяют ощутить себя частью общества. Деньги – это определенно вещество, изменяющее сознание. А вы говорите, что «кислород опьяняет». Да бросьте.

Я выхожу на «Зеленых кирпичиках», за проезд не плачу. Не стоит терять навыки, нельзя позволять злату вскружить голову. Я направляюсь в магазин «Комната».

На кресле, перебирая струны бас-гитары, сидит Лекс. Он играет что-то из «NOFX» и это занимает его явно больше, чем пара парней с недовольными лицами, вытирающие руки об одежду на вешалках. С тех пор, как я видел Лекса в последний раз, он отпустил бороду и теперь похож на «продвинутого» партизана. Он какое-то время рассматривает мои педали, прежде чем поднять голову.

― О, Гвоздь.

― Общий привет капиталистическим работникам, ― сказал я, садясь на стул, ― каково загнивать?

― Нормально. Саша накаляется по поводу твоего долга, ― говорит он, вернувшись к ладам и переходам.

― Не ссать на ковер, он задает стиль всей комнате. Ибо пришел дать слесарю слесарево, ― говорю я, доставая деньги из кармана.

― Работу, что ли, нашел? ― не сводя взгляда с купюр, спрашивает Лекс.

― Лучше – зарплату, ― говорю, отдавая ему пятьсот.

― Гвоздь, не займешь мне?

― Ну как я могу отказать. Сколько?

― Триста.

― Держи, ― отсчитываю я. И замечаю, что купюра в пятьдесят рублей – это только половина купюры. Сама она засалена и потрепана, так что вполне могла порваться в кармане. Но, как я ни стараюсь, найти второй фрагмент мне не удается.

― Не наебешь – не проживешь, ― говорю я, ни к кому не обращаясь.

― Что случилось? ― спрашивает Лекс.

― Не думай об этом, ― отдаю я триста и рваный полтинник, ― на стенку повесишь.

― Спасибо.

― Поздравляю, ты первый человек в этом городе, который должен мне. На тебя смотреть можно детские экскурсии водить. Пионеры в гостях у героя.

― Я же верну.

― Было бы очень мило с твоей стороны. И позвонить.

― Тебе телефон что ли нужен? ― спрашивает он.

― Если тебя не затруднит.

Перво-наперво я решил разобраться с денежными долгами. Достал записную книжку. Позвонил Баклану. Мы сошлись на том, что я оставлю его деньги в «Комнате». Я также попросил его стать моим душеприказчиком и донести до нескольких общих знакомых немного бабла, которое я оставлю там же. Я взял листок А4, написал кому сколько, завернул в него необходимую сумму и отдал сверток Лексу.

Настало время для долгов совести. Я набрал по памяти номер и вышел на улицу.

― Привет Мам.

― О, привет, как дела?

― Все по-старому.

― То есть – никак.

― Наверно.

― Ясно. Слушай, тут Сашина мама звонила с Магадана, я еще удивилась, с чего вдруг.

― Да? ― произнес я с вялым удивлением в голосе, якобы эта тема меня мало интересует.

― Спрашивала твой телефон, с милиции звонили тоже, интересовались, как тебя найти.

― Да ты что?

― Они ничего не объяснили, но я так поняла, что с Сашкой что-то случилось. К тебе не приходили?

― Нет, я думал он уже как неделю в Магадане.

― Так вы виделись?

― Ну да, несколько раз. В кино ходили.

В трубке тишина. И я продолжаю:

― Ладно, сейчас позвоню ему, все узнаю. Херня какая-то.

― Беда, беда… А так вообще, как жизнь молодая? ― спрашивает мать.

― Нормально. Слушай, я тут думал приехать на несколько месяцев. Вы не против?

― Сынок, ты меня не обманываешь, у тебя точно все хорошо?

Хоть час ранний, я думаю о комплексном обеде. Столовка ТГЭУ. Я еще не завтракал, и уже не ужинал, мне необходимы калории. По субботам лучше всего приходить до часу. Обычно в этот день молодожены поют, танцуют и кормят здесь многочисленных родственников и друзей. Бюджетные свадьбы и поминки на сдачу с кремации. Воскресенье выходной. А так – милости просим. Готовят тут сносно, а первое, второе, гарнир, салат и компот можно заиметь за шестьдесят – шестьдесят пять рублей.

По дороге я думаю о телефонисте. Для того, чтоб обменять купюру в банке, необходимо иметь хотя бы 51% деньги. Выручка с аферы – 100%. Вкладываешь полтинник, получаешь полтинник сверху. Можно даже накопить на запорожец. За тысячу лет. Если вдруг вернется клиент с порванной ассигнацией, говоришь: «Как же так, ай-ай-ай. Косяк, однако», и меняешь на целую. Главное не проделывать этот трюк с одними и теми же людьми по несколько раз. Потому что любым совпадениям есть предел. Я уверен, тут дело не в деньгах, точнее – не столько в деньгах. Может, это помогает ему не сойти с ума окончательно. Наполняет смыслом жизнь. Делать деньги. Причем, в прямом смысле. Берешь одну большую и конструируешь две маленькие. Уверен, то, что он подсунул мне неликвид, радует его больше, чем перспектива нагреть десять «тонн» с трубы.

Я захожу в столовую. Из публики только персонал. Летом тут тихо. Продвигаю свой разнос, выбирая блюда. Салат из моркови с чесноком, компот, суп из сайры, гречка с котлетой и два куска хлеба.

Кассир, только что пришедшая с дегустации говна, судя по выражению лица, оглашает сумму. Расплачиваюсь и сажусь за стол у открытого окна. Все два года, что я хожу сюда, наблюдаю, как она становится все толще и толще, как надевает на себя все больше и больше золота. Как ее таблетка становится все кислее и кислее. У меня, словно смотрю на лимон, от одного вида ее начинает выделяться слюна. Надевая все свои цацки разом, пытаясь тем самым убедить окружающих, что жизнь удалась, она не способна ни добиться чего-то большего, ни принять с благодарностью то, что имеет. Она сидит тут с видом: «я вам еще покажу, вы меня еще узнаете, обо мне заговорят». А я ем чудесный суп из консервов и думаю о том, какая она, в сущности, несчастная, тупая, жирная пизда. И не факт, но, скорее всего, ее давно никто не пердолил от души так, чтоб она почувствовала себя если не любимой, то желанной.

Из-за стола нужно выходить с легким чувством голода. От приема пищи чувство это легче не становится. И я беру новый разнос, чтоб повторить все от салата до компота.

Я сижу на унитазе и дочитываю «Удушье». Чем заняться? Меня ничего не гложет, но и желаний у меня нет. Пить неохота. Разве что пробежаться вечером. Похоже на хэппиэнд, хотя Фафа со мной явно не согласился бы. Да и не бывает в жизни счастливых концов. Отмеренное время можно нарезать на куски. Вот тут финал хороший, а тут подмочили. Но если взять жизнь целиком – это так себе веселое кино. В этом ракурсе мой удачный финал – лишь короткая остановка на пути в глубокий, темный и непролазный пиздец.

 

 

Глава 13

 

Дни, дни, дни, дни, дни… Дни, которые я тщетно пытаюсь наполнить циклично повторяющимися действиями. Будто бросаю гальку в океан.

Примерно в двенадцать я иду в центр, ем в ТГЭУ свой любимый суп из сайры. Если заведение закрыто, значит, наступило еще одно воскресенье. По воскресеньям я обедаю в «Рифее». Возвращаюсь всегда пешком. Раз в три дня меня обсчитывает уличная продавщица мороженого на развес. Раз в три дня я беру несколько дисков в видеопрокате. Я досмотрел «Пираты Карибского моря 3». Каждый вечер я бегаю. Раз в два дня хожу в продуктовый. Я читаю книги, страниц по сто в день. Я запамятовал, как называется последняя и кто автор. Она, определенно, про что-то или о чем-то, но я не помню. А до этого была другая книга, ее я тоже читал, страниц по сто в день.

Воспоминания. Удивительно, сколько всего можно вспомнить, завязав с выпивкой. Последний раз, когда я переплатил рублей пятнадцать за «с лесными ягодами», то вспомнил себя в возрасте шести лет. Вспомнил, как мы с отцом пошли в кафе мороженое. «Брусничка». Так называлось заведение. В той стране так назывались почти все подобные заведения. Я помню, что было воскресенье. И еще была зима. И кафе напротив пивзавода не работало. И мы пошли через полгорода в другую «брусничку». Город был не очень большой, он, в принципе, и сейчас такой. Так что идти было не далеко. И в кафе, рядом с ЦПКиО, мы были единственными посетителями. В воскресенье, утром, зимой, в Магадане, я и отец ели мороженое. Пломбир с шоколадной крошкой, в железных вазочках. В меню из мороженого значился он, потом пломбир без шоколадной крошки и еще что-то с брусникой, но ягоды в наличии не было. От этого любительского видео из недр памяти мне хочется выпить, точнее будет сказать, до потери пульса. Но это не голод, а один из вариантов действий. И я отметаю его как несостоятельный.

Я вникаю в музыку. Давно скачанную, но так и не прослушанную. Вся она на рабочем столе. Основную массу сразу же удаляю. Я не коллекционер, «ненужное следует уничтожить».

Little Walter. Я проникся.

Бас-гитара. Привлекает многих количеством струн. Фотография избавляет от необходимости учиться рисовать. Кроме того, в этом виде искусства велика вероятность создать шедевр «на шару». Я думаю о губной гармошке. Нот я не знаю, зато у меня приличный объем легких. Я вполне мог бы разучить с десяток популярных мелодий. Без всяких амбиций на то, чтоб стать концертирующим губным гармонистом, а для веселья. Может статься, мне понравится и я втянусь. В конце концов, не сложно найти шляпу под железные деньги и выступать для прохожих. Миска супа и кусок хлеба всегда будет. Это добавит немного гальки в мировой океан моей скорби.

Мировой океан моей скорби. Вот хуйня. Я пытался разжалобить сам себя и у меня почти получилось. Мировой океан, ебать ту Люсю. Пожизненное, в одиночной камере собственного тела, без малейшей возможности для побега. И лишь через микроскопическое зарешеченное окошко я вижу море. Я вижу недосягаемый горизонт, втягиваю ноздрями терпкий соленый ветер, слышу надрывные крики чаек под облаками. Любуюсь великолепным трехмачтовым галиотом с алыми парусами. До боли напрягаю глаза, так, что могу рассмотреть, как на палубе юнга и, судя по бороде, шкипер насилуют полуразложившуюся стеллерову корову.

Вблизи море не отличить от океана и еще туда рыбы ссут. И, если «на небе только и разговоров, что о море», отправьте меня туда, где крутят повторы старых комедийных сериалов.

Смотрю фильм «12 обезьян». Вечер. Я слышу гул. «Грачи» пролетели. Значит, четверг. Штурмовики СУ-25. По четвергам у них учебные вылеты. Упорядоченная последовательность. В вещах, придуманных людьми, присутствует почти всегда. Наверно, чтоб при эксплуатации персонал чувствовал себя уверенней и реже давал сбои. Хотя, может, это я перегорел, это не «сушки» и сегодня не четверг.

Не со мной. Странное ощущение. Я лишь наблюдатель. Я подглядываю за собой, наблюдающим за мной же, который смотрит на меня, и так далее. И где здесь альфа, где омега – не разобрать. И главное, «Я» – точка отсчета или лишь один из вереницы смотрящих. Это сложная геометрическая фигура? Это – прямая? И, если да, где ее предел? Словно заперт в комнате с зеркальными стенами.

Ноют икры. Нужен небольшой перерыв. Несколько дней воздержаться от бега. Нагрузки – то, что помогает не сойти с ума окончательно. Не панацея, но с их помощью можно продержаться месяц – полтора. Переводить мысли – в кости, мышцы, сухожилия, заставлять их быстрее циркулировать по сосудам. Выгонять из тела с кровью и потом. Выбор поз стоит мне больших усилий. Сесть, встать или лечь, таким образом, чтоб ничего не болело и самопроизвольно не сокращалось, не тянуло и не жгло – невозможно. Легкая мигрень, легкая, но постоянная. Часто, во время бега, она становится невыносимой. Молниеносные вспышки, болезненные, как удар ножа или тока. К этому можно привыкнуть. Похоже, шалит внутричерепное давление. Зато я почти ни о чем не думаю, отвлекает мое вечно напряженное тело. Я ни на чем не могу сконцентрироваться. Меня устраивает.

Он повторился. Только после этого я понял что стучат в дверь. Ну, наконец-то. Движуха. Отложил книгу, на секунду глянул в зеркало (все ли в порядке) и пошел открывать.

― Привет, гад.

― Заходи, я тебе так рад, ― мгновенно выдал я рифму.

Подстриглась, перекрасилась в блондинку, загорела, решила перейти на помаду с блеском. Выглядело так, будто перепутала флаконы и покрасила губы лаком для ногтей, который не успел еще высохнуть. Веки были подведены ярко-голубым и, вроде бы, она похудела. Одежда на ней была не обхохочешься, но веселее, чем обычно.

― Как я тебе? ― спросила она, делая не очень уверенный поворот на триста шестьдесят.

― Подлецу все к лицу, ― сказал я, слегка поддерживая ее за локоть.

― Не нравится, ― притворно насупилась Ира, желая получить полновесную порцию комплиментов.

― Тебе очень идет, ― честно сказал я. ― Ты впорхнула, вся цветущая, благоухающая и словно лето наконец-то пришло в этот «проклятый старый дом».

Этот ответ ее удовлетворил. И она, засмеявшись и поставив пакет у ног, наклонилась поцеловать меня в губы. Я ощутил вкус ее горькой от спирта слюны.

В пакете была литровая бутылка белого рома, большая кола и кило лаймов.

― Кто я и что сделал с Гвоздем? ― начал ответ с ее вопроса. ― Будешь по нему скучать?

― И не думала, что полы такого цвета, ― продолжает она, игнорируя мой вопрос.

― Если тебе от этого станет легче, можешь наблевать в уголке или раскидать что-нибудь.

― Прости, я тебя гладковыбритым не узнала. Теперь вижу, что это действительно ты.

― Как славно, что все наконец прояснилось, ― говорю я из кухни-прихожей, нарезая лайм.

У этих встреч есть определенный протокол, непонятно кем установленный, но соблюдаемый нами в общих чертах. Разговор, выпивка, разговор, проникновения, выпивка. Поговорить нам не о чем, мы не знаем друг друга, да и не хотим. Она думает, что осведомлена лучше меня. Но она ни хера не в курсе. И дело не в моей сложной внутренней организации. А в том, что и сам себя не знаю. Я неинтересен даже себе. А кто вообще знает другого? Она располагает лишь той информацией, что я ей предоставил, плюс собственные скупые наблюдения. И, скорее всего, предпочла бы забыть все это или уже.

К примеру, Фафа. Ну, что мне о нем известно? Отчество. Дата рождения. Любимый актер – Уилл Смит. Ему нравится второй альбом «Fatboy Slim». Я знаю, что у него было по алгебре в одиннадцатом классе. Пару темных историй, ну, не темных, скорее сальненьких. Не густо. А он, вроде, мой лучший друг, мы были знакомы не один год. Хотя я не спрашивал согласия на право его «лучшей дружбы». Просто взял. Одностороннее соглашение. Делов-то. Еще один ярлык для упрощения жизни.

Я пью ром с колой, она пьет ром с колой. Она спрашивает о написанном. Написанного нет.

― На двадцать четвертом году жизни не стало большого друга малышей, детского поэта – педофила…

Она смеется. Довольный своей остротой, делаю глоток. Я придумал про поэта дней десять назад, и вот, наконец-то, выпал шанс применить. Заставить человека плакать – легче легкого, добиться искреннего смеха намного сложнее, даже сложнее, чем фальшивых слез.

Она на полу в коленно-локтевой. Я – поршневой механизм, нашедший оптимальный ритм. Я выпил только стакан против ее трех, но чувствую себя довольно пьяным. Это не доставляет мне особого удовольствия. (Я про опьянение). Алкоголь – способ пролонгировать половой акт. Хотя вид изрубцованной спины тоже не способствует семяизвержению.

Самое возбуждающее в Ирине – ее голос, низкий с добрыми нотками. Конечно, не сейчас, когда она издает только несколько однообразных звуков. Очень красивый голос, с таким можно нести любую чушь в любую глушь.

Еще можно задаться вопросом: «Как нам обустроить Россию?». Но тут рискуешь не то что никогда не кончить, а вообще остаться на всю жизнь импотентом.

Еще я думал о Новодворской. Я покупал журнал «ОМ», весь последний год его существования. По привычке. Каждый раз, пролистав очередной номер, решал, что больше не потрачу ни времени, ни денег. И все равно, в начале следующего месяца, шел за новым. Очень волновался, если тот запаздывал.

Так вот, в тех последних, вяло трепыхающихся выпусках, было три постоянных колумниста: Дугин, Лимонов и Новодворская. Им кидали общую тему, а уж они ее обгладывали в меру способностей. Дугин знал столько не просто умных, а очень умных слов, что я не понимал и половины написанного. Лимонов на любую тему приводил случай из собственной жизни. Лучше всех писала Валерия Ильинична: ярко, интересно, остроумно и доступно.

Это я так окольно думаю сейчас о пользе целибата.

Я покупал журнал, больше по старой памяти, из уважения к старым тяжелых номерам, с такими длинными и обстоятельными статьями, что их окончание приходилось печатать на последних страницах. Секретный порядок букв, посредством которого «смертные боги» рассказывали мне о вещах, в которые я никогда б не поверил, если б не прочитал.

Конечно, я заслужил долгий отпуск в аду. Но должна же там быть система взаимозачетов. За то что я пру Иру. Вместо преисподней, меня можно отправить, минимум, в Мозамбик, а лучше в Челябинск. Подавляющее число адвокатов греются в Аиде. Жесткая конкуренция сбивает цены. Если удастся договориться с паромщиком за пятак, то уж найти какого-нибудь «прожженного» профессионала на оставшийся не составит труда.

Еще физическая близость похожа на прыжки с парашютом. Чем больше опыта, тем больше удовольствия. Правда, может достаться мутант-инструктор по ВДП. Но этого недостаточно, чтоб на всю жизнь отвадить от неба и авиации. Мою первую звали Лена. Там бы вам жить не захотелось. Крайняя с начала, она как первая машина. Лишь бы хоть чуть-чуть ездила, а как выглядит – не суть.

А старые альбомы моих групп, особенно на родном языке. Моих, потому что именно я крутил их с утра до ночи в родительском центре, в своем плеере, в гостях, где все просили: «выруби это говно». Запиленные и заезженные, с выцветшими буклетами.  Слушаю их по прошествии нескольких лет и понимаю, что изменился и, вроде, не в лучшую сторону, и, точно, навсегда.

Еще от потока сознания меня отвлекает судорога. Я не сразу понимаю, что происходит. Движения становятся резче – молниеносные штыковые атаки. В теле – как прошел салют в честь победы. Короткий салют из дешевых китайских фейерверков. Я кончил – в нее и без презерватива. Не то чтоб я ими принципиально не пользуюсь. У меня должен пылиться на антресолях дедушкин трофейный. Но Ира приходит не в первый раз и разговоров о средствах контрацепции у нас не возникало.

Слышу, как за стенкой играет «Nobody’s Home». Различаю очертания комнаты. Звуки за окном. Красные следы от ладоней на ее ягодицах. Удары своего сердца. Она поворачивает голову, не меняя позы, и недоверчиво спрашивает:

― Ты что, кончил в меня?

Не дожидаясь ответа, бежит в ванну, приговаривая: «Не могу поверить, черт, в такой день, блядь, ― уже кричит она, ― где горячая вода?»

― С утра была, ― кричу я в ответ.

Я голый сижу на полу, прислонившись спиной к батарее, наблюдая как, подрагивая, опускается мой член. Мне хочется курить, а оттого, что нет сигарет, особенно сильно.

Из ванной доносятся угрозы, мат и проклятья. Несколько из них в адрес коммунальных служб, все остальное – мое. Вода перестает шуметь, и мне особенно хорошо слышен Ирин монолог про отхуяренный, к хуям, на хуй, хуй. Видно, она завелась не на шутку. Я встаю, ищу трусы, чтоб не провоцировать ее лишний раз. Не успеваю. Она вылетает из ванной, голая, взбешенная, готовая к прыжку. Накидывается на меня с кулаками. Точнее, она бьет ребрами ладоней, которые сжаты в кулаки. Я не прикрываюсь. Она бьет по лицу. Удары довольно сильные. Чувствую, как наливается жаром левая скула, как слезятся глаза из-за разбитого носа, как рот наполнился кровью из разбитых губ. Я бы мог ее успокоить одним ударом, но я жду. Атаки становятся все реже, все слабее, я слышу ее тяжелое дыхание. Избивать человека – это тебе не раком стоять, тут дыхалка нужна.

Она немного отступает, я не вижу своего лица, но вижу ее глаза и, судя по их выражению, дело дрянь. Но женщины всегда необъективны в оценке подобных ситуаций, если только они не патологоанатомы. Она боязливо подходит ко мне, обнимает и шепчет на ухо извинения, в ответ я тоже прошу ее о прощении. Краем глаза изучаю в настенном зеркале наше отражение. Мое разбитое лицо, ее обезображенное тело. В этом, право, есть что-то прекрасное. Картина в духе Босха. Адам и Ева посреди Семипалатинска. На самом деле, я еще раз занялся бы. Но подозреваю, что не время предлагать. Говорю, что надо умыться. Запираюсь в ванной, пускаю воду и дрочу, представляя Иру, стоящую раком на полу в моей комнате. Кончаю довольно быстро, за минуту или около того. Пытаюсь смыть сперму с ладони, от этого белок сворачивается и рука становится гадостно липкой. Залезаю под душ и моюсь весь.

Пока меня не было, она оделась и смешала. Я надеваю свежие трусы и осматриваю лицо в зеркале.

― Ты в порядке? ― участливо спрашивает она, робко протягивая стакан.

― Бывало и хуже, ― говорю, ― до смерти заживет.

Делаю основательный глоток и ставлю тару на стол.

Мы сидим на полу. Пьем. Я ощущаю как, синхронно биению сердца, пульсируют ушибы. Ира гладит меня по голове. На днях я побрился наголо и поэтому гладить меня по волосам затруднительно.

― С тобой все будет в порядке, я имею ввиду, не залетишь?

― Зайду в аптеку, по пути.

― Ты не очень волнуйся, я в неволе не размножаюсь, но лучше перестрахуйся.

― Так и сделаю.

Я бы поставил музыку, но за стеной поет Аврил Лавин и от этого, в сочетании с ромом, становится уютно. Парусами наполняются грязные занавески. За окном ненастье, капли часто и глухо плюхаются, разбиваясь об асфальт и наполняя лужи, звонко стучат по жести карнизов. С улицы веет прохладой и сиренью, как бывает только в дождь. Слышны гулкие раскаты грома, словно небо дает трещину.

Закончился ром, и мы пьем горячий чай, от чего пьянеем до упора.

― Мне кажется, моя голова сейчас превратится в тыкву, ― говорю я, смеясь.

― Я извинилась, помнишь, ― говорит Ира и тоже смеется.

― И мне тоже жаль, что так случилось с твоим влагалищем, ― после этой фразы мы оба валимся на пол, держась за животы.

― Ты хоть не болен? ― мы лежим на полу таким образом, что наши головы оказываются рядом, а ноги в противоположных сторонах света.

― Не поздно спохватилась? ― смотрю я в ее глаза.

― Так мне больше нравится.

― Месяц назад мне нужны были деньги, и я сдавал плазму по чужим рылам, два или три раза. С тех пор я, вроде, никого не трахал.

― Ты был мне верен, как это мило, ― берет она меня за подбородок и целует.

― Прости, что в такой романтический момент говорю о деньгах, ― я поднимаюсь и иду в прихожую, достаю из куртки пятисотенную и возвращаюсь в комнату. ― Я брал в прошлый раз, пока ты спала.

― Не надо, оставь на лекарства, ― отмахивается она, но я беру ее руку и вкладываю в нее купюру.

― На лекарства найдется.

― Кровавые деньги? ― заговорщически спрашивает Ира.

― В каком смысле? ― мгновенно трезвею я.

― Со сдачи крови.

― Ага, и значок «Почетный донор» в придачу.

Я еще раз завариваю чай, хмель почти ушел, и его место заняла усталость.

― Я, наверно, уеду из города.

― Надолго?

― Без понятия.

― А куда?

― Пока в Хабаровск, а там видно будет.

― Когда?

― На неделе.

― На этой?

― А сегодня какой день?

― Четверг.

― Значит, на этой.

― Что ты там будешь делать?

― Займусь йогой.

― Есть хоть у тебя телефон, йог?

― Записывай.

Я произношу превратившийся для меня в скороговорку порядок чисел.

― «Мегафон»? ― определяет она по первым цифрам номера.

― Ага, «будущее зависит от меня».

― Это твой?

― Мой.

― Сим карта?

― Сим карта, ― передразниваю я ее и целую в губы, в то время, пока она забивает номер в нофелет.

― Отстань, ― отводит она свое лицо, ― ты аппарат-то найдешь, чтоб в него вставить?

― Фу, какая ты двусмысленная.

― Я имею в виду…

― Я понял, ― перебиваю ее. ― Не думаю, что добрые люди дадут мне жить не запеленгованным. Дай сроку месяц и кто-нибудь придет и заставит меня идти в ногу с прогрессом.

― Запиши мой номер.

― Ни в коем случае.

― Почему?

― Я буду звонить только по пьяни, доведенный одиночеством до точки, но, тем не менее, играющий живчика. Не очень честно, не находишь?

― Не знаю, наверно, почти все так звонят по межгороду.

― Тогда лучше ты звони пьяная и одинокая и изображай бодрячок. А я, типа, такой: «блядь, как все заебали, когда же меня оставят, наконец, в покое».

Она смеется и мне очень нравится ее усталый смех. Я снова целую ее в губы. Потерянная, несчастная. Такая же одинокая, как любой из нас, может, чуть больше страдающая от этого. Прибившаяся на часок. Что она искала?

Ира будет немного скучать по мне. Приятно. А если на чистоту, она здесь – лишнее доказательство того, что по телевизору не показывают ничего интересного и довольно давно.

Я нахожу дежурный презерватив. Какая-то уличная активистка выдала мне его на прошлое первое декабря.

Мы на полу. Ира лежит на мне. Ее затылок упирается мне в грудь. Я глажу ее тело через одежду. Я не тороплюсь. Хлопок, деним, кружева. Молнии яркими вспышками освещают комнату. В ней два человека делают медленный, нежный, тягучий, последний секс. Мы раздеваемся, наши тела покрываются чужими, мокрыми поцелуями. Просто. Чем проще, тем честнее.

Женщина снизу, мужчина сверху. На повторе играет второй альбом «Dido». Висок в висок, без поцелуев, без фальшивых гримас. Не знаю, куда смотрит она, мои глаза закрыты. Люди – животные, способные спариваться лицом друг к другу. Сейчас я хочу быть просто животным. Животным, не думающим о тупой посткоитальной тоске, которая накроет меня после всех наших бессмысленных телодвижений.

Я жарю ее в нормальном темпе, без надрыва. Я думаю о расставаниях. О пройденных, о предстоящих. О тех, через которые пройти, казалось, не хватит сил. Как я плакал в одиночестве, как вгрызался в свои руки и пил кровь напополам с водкой. О том, как напивался до смерти, но всегда воскресал. И как легко забыл. И как, в сущности, мало мне осталось расставаний.

О чем думает она? Может, о том же? Жалеет себя? Жалеет меня? Пожалейте уссурийских тигров. Их осталось всего двести! А может, сколько теряет при этом килокалорий и не купить ли новые очки? Мало ли о чем можно думать в то время, пока тебя ебут.

Я целую ее, смотрю в глаза, встаю, аккуратно стягиваю презерватив, демонстративно завязываю его на узел и выбрасываю в окно.

Я согрел воды в тазу и вымыл Иру при помощи пивной кружки и жидкости для мытья посуды, залив при этом весь пол. Хорошо, что под нами только крысы. Я заварил чаю. Она вызвала такси. Диспетчер сказала, что в городе наводнение, пробки и камнепад, так что ожидайте в течении тридцати минут.

― О чем ты думаешь? ― спросила она, дуя на чай.

Сейчас я думаю, что в английском языке, название журнала «Друг Ковбоя», можно так же прочитать, как «ебарь коровы».

― Не знаю, может, мы никогда больше не увидимся, ― сказал я первое, что пришло в голову.

― Тебе от этого грустно?

― Да, но это грусть от самого расставания. Она не касается человека, которого теряешь, о нем думаешь позже или не думаешь. В такие моменты ощущаешь, как нарастают кольца и опадают листья. Это печаль в чистом виде, без примесей. Тоска по себе.

Она улыбается одними глазами, ее рот занят кружкой с чаем. От кружки поднимается дымок, который, как вуаль, придает ее лицу загадочности.

― Ты так любишь всю эту витиеватость, ― говорит она, ― тебе обязательно надо быть, типа крутым? Таким суровым героем, с чутким сердцем, ― она сжимает губы, раздувает ноздри, морщит лоб. Расправляет плечи и, сидя на диване, покачивает ими, как при ходьбе. Видимо, так Ира и представляет того самого героя. Я смеюсь, представление действительно вышло забавным.

― Че, крутой, крутой, да? ― толкает она меня несколько раз плечом, в шутку и не сильно.

― Я думаю, каждый из нас хочет быть крутым, конечно, согласуясь со своими понятиями о круче.

― В чем твоя крутота, Люк? ― говорит она в полупустую кружку, имитируя голос Д. Вейдера.

― Не знаю. Не чувствую себя крутым. Сейчас я, как маленькая девочка, чей домик унесло ураганом. Да еще, ни с того ни с сего, я проломил череп говорящей собаке желтым кирпичом, освежевал и пошил из шкуры краги. А пока иду в изумрудный город, думаю: «нахуя мне краги, если тут всегда лето?».

― А что такое краги? ― вид у нее слегка озадаченный.

― Рукавицы такие.

― Аа, прикольно, ― и после паузы. ― Ты не Элли, ты, скорее, Страшила Мудрый.

― Думаешь?

― Без вариантов. Мозги у тебя есть, только ты пока не научился ими пользоваться.

― Звучит не бесперспективно, ― говорю.

― Ты пуська, хоть и прикидываешься злюкой, ― кладет она руку на мое колено.

― Как скажешь.

― И еще не надо грустить об утраченном, думай о том, что в мире не бывает пустоты: если кто-то ушел из твоей жизни, значит, на его месте появится другой. Расставание сейчас – это встреча в будущем.

― Позитив, значит, да? А сама только что обвиняла меня в незаконной переноске поеботины.

Мы смеемся, я обнимаю ее за талию и целую в шею. В это время звонит телефон.

― Да, спасибо, ― говорит она в динамик и отключает связь.

― Подъехал? ― задаю я вопрос, ответ на который знаю и так.

Она только кивает.

― Пойдем, ― говорю я и, взяв ее за руку, веду в прихожую. Она обувается в чешки. Кладет руки мне на плечи, пристально смотрит в глаза, говорит: «не бросай то, что важно, тебе нужно время», и целует меня в губы, нежно и долго. Долго и нежно, и сладко.

― Просто подожди, ― говорит она и выходит за дверь.

 

 

Глава 14

 

У меня не болела голова. Это я заметил уже после того, как помылся и позавтракал. Мигрень, с которой я свыкся за эти дни, просто взяла и прошла. Нос и скула немного распухли, под глазами разлилось сиреневое. Похмелья не было. Легкое обезвоживание, да с утра немного подташнивало. Вот, собственно, и все.

Попойки, набирая обороты, становятся неотличимы друг от друга, а спустя время их и вовсе вымывает ретроградной амнезией. Походы в магазин за бухлом и многотонные пробуждения. Больше ничего. Вот на что похоже пьянство, когда достаточно шлака уже осядет в клетках организма. А похмелье не пропустишь. Стоящий абстинентный синдром, как первая любовь, не забывается. Еще их роднит то, что оба этих недуга лечатся лишь временем. Истина не в вине, истина в ацетальдегиде.

Я вышел в подъезд, сел на корточки и отодрал приклеенный скотчем конверт. Он был прикреплен к ящику, со стороны стены. Вернувшись обратно в квартиру, подбил активы. Пять с половиной в конверте и еще триста двадцать в куртке. Чтоб в случае чего не отвечать на бестактные вопросы, деньги лежали в тайнике и вынимались при необходимости. Время для бестактных вопросов прошло. Главное теперь – не проколоться на какой-нибудь мелочи.

Если б на голове были волосы, их бы трепал ветер дальних странствий. Мне нужно сменить декорации. Еще собрать вещи, позвонить Глебу, Антону и хозяйке.

Расплатившись и забрав из прачечной белье, я вернулся домой, поставил Beck`a и начал паковаться. «Mellow Gold». Лучшая музыка для абстяги. Она так хороша, что актуальна и без похмелья.

Три ящика книг, ящик дисков, магнитофон, откормленный чемодан, под завязку набитый барахлом, которое мне не нужно, но выкидывать не поднимается рука. Вроде трех десятков ярких и никчемных журналов или черного берета. День за днем обрастаешь вещами, как дно корабля ракушками. Балласт. Тащишь в дом всякий хлам и незаметно сам становишься аксессуаром, дополнением к тому, что успел приобрести.

С собой я возьму компьютер, пару джинсов, пару маек на выход, пару маек ходить дома, книгу – читать в пути, куртку, толстовку с капюшоном, кроссовки, носки, трусы. Половина из списка будет на мне. Записная книжка, Фафин «паркер», документы, симка, пожрать. Все это свободно вмещается в мой рюкзак. Мне почти двадцать пять лет. По логике вещей, если я протяну до пятидесяти, у меня будет два рюкзака. Зубная щетка, бритва, щипчики.

Я мою и пакую посуду, рюмки, стаканы, две пивных кружки. Трамбую одежду в большую клетчатую сумку. Мне нужна отвертка и позвонить.

Вкидываюсь в «педали». За дверью номер один тишина. Стучу еще раз, то же самое. Вполне логично для рабочего полдня. Разворачиваюсь и стучу в дверь, что напротив.

Я частенько видел ее, курящей на крыльце или в подъезде. Эмо-пенсионерка, лет девятнадцати, наверно. Ветеран общества друзей А. Лавин. Сейчас смотрю на нее и почему-то думаю: «вот кому-бы пошли усы». Серьезно.

― Привет, ― говорю.

― Привет, ―  отвечает она недоверчиво.

― Я твой сосед из седьмой.

― Я знаю.

― Слушай, мне просто необходима крестовая отвертка, на полчаса, есть?

― Подожди минуту, ― сказала она и закрыла передо мной дверь.

Инструмент, который мне протянула соседка, вид имел археологический. Как будто еще сам Одиссей вкручивал им саморезы в Троянского коня. Ржавый, со стертой до бахромы рукояткой и кривой, как сломанный в пяти местах мужской половой хуй.

― Ух ты, это ей крестили Христа? ― попытался пошутить я.

Взглянув на лицо соседки, понял, что зря.

― Ладно, проехали, ― наполнил я гнетущую пустоту звуками своего голоса. ― Слушай, а это ты каждый день заводишь Аврил Лавин?

― Так уж и каждый день, ― сказала она и опустила глаза в притворном смущении.

― А сейчас что тихо? Давай любимую и погромче.

― Какую?

― Благодаря тебе, они у меня все любимые, ― улыбнулся я, ― О, и чуть не забыл, позвонить есть?

Она достает из джинсов телефон, я – записную книжку, открываю ее на букве «Е» и набираю номер. Длинные, уходящие в вечность гудки. Возьми трубку, трубку возьми, пожалуйста, профурсетыч, возьми, сцуко, трубку.

― Алллео, ― растягивает он. Я слышу на заднем плане уличный шум.

― Глеб

― Кто это?

― Гвоздь.

― О, дружище, здорова, как дела? ― кричит он в трубку.

― Сносно, сносно. Слушай, я съезжаю, мне нужно вещи пристроить.

― Не вопрос, когда?

― Сегодня.

― Я сегодня пью, тут короче пиздец…

― Ты дома?

― Я дома уже трое суток не был.

― Косяк, ― говорю.

― Пиздец, косяк, ― подтверждает Глеб.

― Слушай, у меня все собрано, давай, ты подъедешь, вызовем мотор, закинем к тебе вещи. И я ставлю.

― Да денег, как грязи, у тебя помыться можно?

― Легко.

― Буду через двадцать минут. Это твой номер?

― Нет.

― Ладно, до встречи.

― Давай.

― Должен тебе что-то? ― спросил я у соседки, отдавая телефон.

― У тебя сода пищевая есть?

― Тебе срочно?

― Не очень.

― Занесу вместе с отверткой, хорошо?

― Давай.

― И это, ― напомнил я, ― громко и любимую.

― Хорошо, ― просияла она и закрыла дверь.

Вернувшись в квартиру, я снял турник, встал на табуретку и, противоестественно изогнувшись, стал откручивать крепления. За стенкой ревела «Skater boy». Уже на середине второго шурупа руки забились окончательно, да и поясница ныла. Время от времени я слезал с постамента и ходил по комнате, встряхивая маслами, как если б в каждом было по градуснику. Турник мне дал погонять Глеб, время его вернуть.

До двадцати двух лет я не знал ни одного Глеба. А потом познакомился сразу с двумя, и оба они стали моими товарищами. Чтоб не путать, я называл их Рыжий и Мохнатый. Правда, «Рыжий» со временем трансформировалось в «лягушонок Кермит в тылу врага», но это, как говорится, «совсем тупая история».

Только что я звонил Мохнатому. Он был (как почти все, кого я знал в этом городе) на пятилетку моложе меня. Если бы передо мной стояла задача описать его одним словом, это было бы слово «Пьет». Глеб мог пить много и долго, при этом почти ничего не есть, долбить по три пачки сигарет в день и пребывать в относительном мире с собой до тех пор, пока не оскудевали запасы табака, водки и дисков «U2». Когда мы кооперировались, то начинали с того, что спускали всю наличность, потом занимали везде, где только могли, потом занимали у тех, у кого занимать неприлично, потом там, где никогда не надо одалживаться деньгами. Обычно нас хватало на неделю. Пить – это не так уж и весело. То, что начиналось как дружеская попойка, меньше чем за сутки перерастало в стахановское движение. К моменту, когда все заканчивалось, мы обычно выглядели, будто два давно мертвых шахтера.

Он напоминал мне меня в девятнадцать. Сильно улучшенного меня. Мохнатый подавал большие надежды в качестве нападающего. Травма – мениск, операция, прощание с футбольной карьерой, навсегда. Он работал для изданий, где со мной не хотели даже разговаривать. У него была своя рок-группа. Собственно, по причине хорошей памяти на плохое, Глеб сам и был этой рок-группой (во всяком случае, большей ее частью). Еще он эпистолярил для вечности.

Уже не помню, на что мы спорили, но суть заключалась в следующем: каждый из нас пишет по рассказу на свободную тему, объемом в шесть страниц. В качестве судьи мы выбрали одного из преподавателей с факультета журналистики. Арбитр нужен был исключительно для соблюдения формальностей, ведь мы оба были уверенны в собственном превосходстве.

После Мохнатый не разговаривал со мной два месяца. Я по-честному сказал ему, что мне в его рассказе понравилось (много времени не заняло), а что нет. Даже если единственная заявит, что у вас маленький хер. И формы какой-то странной. И, напоследок, от души пнет в пах. Это не отразит и сотой доли отчаянья и боли, когда собственноручно сынтэгрированное спускают в унитаз.

Ольга Вячеславна же сохранила нейтралитет, сказала, что оба рассказа хороши по-своему. Субъективно, мой был лучше, но Глеб так и не отдал мне то, на что мы спорили.

Мы имели по одной истории в руки, однако это не мешало нам считать себя гениями (заочно). Когда мы пересекались с Глебом в последний раз, количество его произведений перевалило за четыре десятка. После того, первого рассказа, Мохнатый больше не доверил мне и строчки из своего культурного наследия. Но, если верить ему, все прочитавшие испытывали нечто схожее по силе и ощущениям с оргазмом у слонов. Возможно, он и стал гением, я уж точно нет.

Алкоголь не улучшает характер. Глеб ссорился со мной навсегда никак не меньше шести раз, только за этот год. Мы никогда не мирились, просто забывали.

Забывали, разговаривали, пили, спорили, ссорились, пили, забывали. Вообще, стать кровником с Мохнатым было просто. На этот случай у него имелось что-то около трех комплектов друзей и девушек. С одними он общался, других поносил, с третьими находился в состоянии холодной войны. Спустя неделю он мог спокойно пить с теми, кого еще вчера считал негодяями и костерить тех, кому три бутылки назад клялся в вечной дружбе.

Алкоголизировались мы оба и, следовательно, найти причину для ненависти нам было в два раза проще. Вот с темами для бесед дела обстояли сложнее. Здесь умение Глеба часами говорить о «U2» и мое умение стебаться над чем угодно сложно было переоценить. Репертуар коллектива находился далеко в стороне от моих музыкальных предпочтений, а Боновское спасение мира я расценивал как раскрученную пиар-компанию в поддержку благоглупости. Но причиной моих дружеских издевок было не это. Когда мы только начали общаться, верховным божеством в пантеоне Мохнатого был Боно. Дальше шли фигуры жиже рангом: Бэкхем, Скорсезе, Ди Каприо, одним словом, берешь за ноздри любое лицо с обложки «Эсквайр» и ему, без «Б», найдется место в этой мифологии. Но Боныч и все, на что он простирал свою благодать, было свято. Я не разделял, но с пониманием и уважением относился к религиозным чувствам Глеба. Относился, пока не осознал, что меня кормят фуфлом. Даже если Мохнатый когда-то и любил их музыку, те времена давно канули в лету. Это как исполнять свои ежеквартальные супружеские обязанности с постаревшей, потолстевшей, утратившей эластичность влагалища и пахнущей жаренной рыбой женой. Мохнатый давно вырос из этих штанов, но, не желая мириться с крушением идеалов, мучил «U2» себя и окружающих. Однако, в этом были и свои плюсы. Подтереть Мохнатого месяца на полтора можно было просто выкинув его диск в окно.

В дверь постучали. Я слез со стула и пошел открывать.

― Здрасти, здрасти, здрасти, ― вошел Глеб, держа, как ребенка, черный пакет, который подозрительно топорщился и недвусмысленно позвякивал.

― Проходи, ― взял я поклажу и поставил на пол у холодильника.

Обменялись долгим рукопожатием. Судя по всему, Глеб выпил уже с утра пару пива. Он был не помят, а скорее скомкан, но, несмотря на это, в отличном расположении духа.

― Что с лицом? ― спросил он, разуваясь, одновременно прикуривая сигарету и не переставая скалиться.

― Стучался головой в небесную дверь.

― Открыли?

― Тратил бы я на тебя время, если б открыли?

― Тоже да, а волосы? ― Мохнатый ставит на стол две бутылки пива, которые прихватил из пакета.

― Продал. Ты помыться хотел, ― предупреждаю я его дальнейшие расспросы.

― Да, и у тебя это… короче, белье чистое есть, а то это уже скаталось в трубочку, ― он сворачивает пробку с бутылки и жадно присасывается к горлышку.

Я выдал ему чистое полотенце, тапки и показал, где у меня жидкость для мытья посуды и дежурная зубная щетка.

― О, «Fairy» «Зеленое яблоко», а есть «Чайное дерево и мята», ― шутит Глеб.

― Нет, старик, только это.

― Жаль, – сказал он, поставил бутылку на бочок и закрыл дверь на щеколду, а я вернулся к откручиванию креплений.

Я слышу, как льется вода, как Глеб напевает что-то из «Зверей». Я вижу, как он спивается, и ничего не могу с этим поделать. Вся эта антинаркотическая балалайка – ноль без искреннего желания завязать. А чтоб такое желание возникло, надо дойти до черты. Упереться во мрак. Глебу пока весело и я не вижу причин ломать ему кайф. Сейчас он все равно не поймет. Мохнатый лучше, чем я в его годы. Мои девятнадцать – это книги, пустые бутылки и тетрадь, посиневшая от мыслей. Холодная квартира, отчаянье и шариковая ручка, которой никогда не было на месте. Это ноябрь, одиночество, радиоточка с Бачинским и Стиллавиным, расфасованный по чекам коричневый порошок.

Роюсь в сумке, достаю чистые трусы, носки и майку. Складываю болты и крепления в пакет, завязываю его на узел и приматываю к турнику. Ставлю чайник. Включаю «Weezer».

Выходит Глеб. Мытый, бритый, причесанный, с чистыми ушами, готовый к употреблению. Я протягиваю ему белье и он, придерживая полотенце свободной рукой, семенит обратно. Возвращается, откупоривает следующую бутылку и садится рядом со мной.

― Не пьешь? ― спрашивает он.

― Думаю пока.

― Думай быстрее, а то кончится.

― Дай трубу.

Я звоню в справочную, узнаю номер автовокзала. Справляюсь там о цене и времени отправления ближайшего «сарая» на Хабаровск. Набираю Антона, в двух словах объясняю ситуацию и прошу посадки. Получив положительный ответ, звоню хозяйке. Интересуюсь, сколько должен ей денег. Она просит перезвонить через пять минут. Звоню матери, сообщаю о визите. Говорю, что у меня все в порядке. Действительно все в порядке. Нет, до Саши не дозвонился. Говорю, что доберусь сам и можно меня не встречать. Мать говорит, чтоб я не волновался, никто меня и не собирался встречать. Перезваниваю хозяйке. Она хочет четыре. Что-то лопочет о ремонте. В связи с этой суммой я могу задать Михалне координаты, но не хочу оставлять хвосты. Соглашаюсь, даже не торгуясь. Встреча в семь. Отдаю телефон.

За время переговоров Мохнатый успел влезть ногами в светлые, модно порванные джинсы, на которых виднелись пятна от травы и земли. Майку прикрывал когда-то черный пиджак.

Он кинул свое нательное в пакет. Откупорил еще бутылку пива и начал:

― Нам надо заехать домой между двух и трех часов.

― Никого не будет?

― Как ты догадался?

― Поверь, это было несложно. Да, еще помню, у твоей мамки цветов полно.

― Да, до хуя, ― подтвердил Глеб.

― Пристроишь пока мой фикус?

― Запросто.

― Тогда вызывай мотор, Мичурин, переезжать будем.

Пока Глеб звонит, я еще раз осматриваю квартиру, чтоб ничего не забыть.

― Турник этот Рыжему отдашь, – говорю.

― Ладно.

― Не в службу, ― вспоминаю я, глядя на отвертку, ― занеси ее и, ― достаю я из кухонного шкафа упаковку соды, ― и вот ее. А я пока чай заварю.

― Какая квартира? ― спрашивает Глеб.

― Направо и еще раз направо.

― Ладно.

― Заблудишься – звони.

― В колокол, ― говорит он и выходит.

Вода в чайнике уже успела остыть. Я кипячу ее еще раз и завариваю зеленого. За время отсутствия Мохнатого я успел не спеша ополовинить чашку. Дверь я не запирал. Зашел Глеб и с порога спросил:

― Тебе больше ничего ей отдать не надо?

― Как будто бы нет. Понравилась?

― Да, ни фига такая.

― Когда пьешь пиво с утра, да еще на голодный желудок, не мудрено влюбиться с первого взгляда.

― Зря ты Гвоздь, мы с ней очень… это, содержательно пообщались.

― Рад за тебя, телефон взял?

― В том-то и дело. Сразу как-то не допетрил. Тебе точно ничего ей не надо вернуть?

― Я звонил тебе с ее трубы.

― О, точняк. Надо забить в книгу, ― говорит он, давя на кнопки. ― А как звать знаешь?

― Пиши «соседка Гвоздя», а будешь звонить, представься как «парень с содой».

― Ты клевый.

Группа, насколько могу понять, поет про лесбиянку. Мохнатый просит поставить его диск с «ахуитительной» темой. Чтоб как-то отвлечь его от этой мысли, я отодвигаю кровать и угощаю Глеба видом гриба, растущего из стены. Он, не переставая смеяться, делает снимок и отправляет несколько MMS.

Машина была через пятнадцать минут. Шуриком покидали в нее коробки, Мохнатый назвал водителю адрес. Естественно, не проехав и трети пути, мы зацементировались в обеденной пробке. Погонщик такси завел обычный в таких случаях разговор про узкие дороги, про дорожающий бензин, про нехватку денег и щедро поделился собственным мнением о внешней политике США. Глеб какое-то время поддакивал ему, а потом так изящно перехватил инициативу, что я даже удивиться не успел. Пиво уже как следует вставило его и он решил побаловать нас историей о своей трехдневной одиссее. Глеб завтракал алкоголем, это сказывалось на длине театральных пауз и количестве «блядь», заменяющих название предметов и явлений. Я не слушал. Улыбался, когда Мохнатый ждал улыбки, кивал и к месту говорил: «ну», «ага» и «да ты что». Это только на первый взгляд сложно. Ну, как можно кивнуть не к месту или сказать «ага» не вовремя? Я не особо слушаю то, что говорят люди, стараюсь больше наблюдать за поступками. Хотя, и тут можно обмануться, неверно истолковав мотивировку. А слова – это для мерчандайзеров, ветеранов и политиков.

Я думаю о том, как часто слушали меня. Не пустопорожнее, нет, то, что я говорил, когда не было больше сил молчать, когда слово – вырезанное из груди сердце, истекает кровью на ладони и натужно сокращается. Слушали меня тогда или так же делали вид? Когда суть – кишки, забитые переваренной едой, которые вываливаются из развороченного взрывом брюха, и дерьмо, которое вытекает из пробитых кишок. Сумерки, единственный выход из которых – выговориться. Тогда хоть кто-нибудь вникал в сказанное мной?

Радио сообщило о пробке. О пробке, в которой разрушал озон наш автомобиль. Информация о заторах сменилась рекламой пластиковых окон. Потом пел какой-то мужчина про разлуку и любовь, которая выдержит все испытания.

Закончив свою историю, Мохнатый принялся за мой одомашненный гриб. Шофер по ходу рассказа то и дело бросал на меня удивленные взгляды. Как последний аргумент, Глеб предъявил фотографию, таксист обернулся и что-то мне сказал. Не вникая, я просто ответил: «да, все правильно» и снова уставился в окно.

Путь занял у нас тридцать пять минут, за два захода мы затащили вещи на второй этаж. Глеб настоял на том, что он заплатит за такси. Я был не против. В квартире мы занесли вещи на балкон и затеряли цветок среди десятков его собратьев.

― Ну что, овощ, бывай, ― сказал я цветку и, как только вышел с балкона, это показалось мне чрезвычайно глупым.

Глеб надел чистый черный пиджак, свежие рваные джинсы, почистил скороходы, и мы двинулись.

У меня было в запасе четыре с половиной часа. Минус квартплата, билет и поесть в дороге, оставалось восемьсот русских денег. День был солнечным и теплым, после вчерашнего ливня еще не успела установиться жара. Сидеть в кино или кабаке не хотелось. Я предложил Глебу взять пива, сигарет и сесть на улице.

Мы двинулись в «Клевер». Мне хотелось «Bud`a». Хоть и варился он в СПб, а после первой бутылки это не будет иметь значения, я желал его именно из-за вкуса. Терпкого и чуть сладковатого.

Пить не хотелось. Мне просто надо было чем-то занять себя до семи склянок. Я знал, что вполне могу позволить себе две бутылки без того, чтоб начать курить и уйти в недельный запой.

Супермаркет находился на минус первом этаже. Эскалатор, переваливаясь бронированной гусеницей, катил нас вниз. На соседнем, том, что бесконечно полз вверх, поднималась компания из четырех человек. Две девушки и два парня. Молодые, цветущие, подтянутые, элегантные и выверенно небрежные в одежде. Похожие на персонажей из рекламы жевательной резинки в пластинках. Парни держали в каждой руке по фирменному пакету. Четыре перезрелых плода, тянущих руки к земле. Смотря строго перед собой, до боли сжав кулаки, боковым зрением я увидел, как она обняла руками его шею и начала что-то шептать на ухо. Вызывая тем самым его улыбку. В этот момент мне хотелось убить.

Боль, обида, обострившееся чувство справедливости, задетое самолюбие. Я был не в праве злиться, я просто злился. Ослабевший организм Мохнатого не вывезет сейчас ничего, крепче пива. Мне хотелось как минимум водки, а тащить Глеба до дома не хотелось. Кроме того, предстояло еще решить квартирный вопрос.

Мы взяли десять бутылок, каких-то полосатиков и примостились в хвост бесконечной очереди на кассу. К нашей удаче, с обеда пришел еще один кассир, и последние стали первыми. Мы купили сигарет и огня. Глеб в порыве альтруизма порывался единолично оплатить содержимое корзины, но я, достав свои пять сотен, сказал, что так будет по-честному и ему не осталось ничего иного, кроме как добавить недостающую сумму.

Глеб был слишком поглощен своими речами, чтоб заметить изменения в моем настроении. Я был взбешен тем, что вот так случайно столкнулся с ней. Эта встреча конкретно подмочила концовку. Да, половой акт еще не повод для знакомства, я не любил ее, я ее даже не желал. Она была мне не нужна. Но все эти факторы никак не влияли на мое эго. Я чувствовал себя жертвой коварного предательства. Эта вечная жажда завладеть одним, не упуская при этом другого. Нежелание платить по жизненным счетам. Бесконечный сравнительный анализ интенсивности освещения солнцем своей и соседней улицы и всегда не в твою пользу. В ту секунду я бы все отдал за то, чтоб оказаться на соседнем эскалаторе, чтоб ее руки обвивали мою шею, что б она шептала мне на ухо, да, хуй с ним, я хотел даже его пижонскую рубашку поло. Я хотел обладать и обладать единолично.

Сразу за торговым центром находился дворик с самым грязным туалетом г. Владивостока. Застраивали этот пятак до эпохи ватерклозетов и поэтому удобства находились на первом этаже одного из зданий. Вход свободный, не знаю, как было в «Ж», но за дверью «М» дышать носом было затруднительно. Бревенчатый пол, забитые очки, тусклая лампочка, мухи, побелка и, типичная для таких учреждений, наскальная живопись.

Мы уселись на одну из лавочек и откупорили по пиву. Двор был проходным, так что можно было просто сидеть, смотреть на людей, курить, да по потребности бегать до ветру.

Глеб, вняв совету «давайте делать паузы в словах», начал рассказывать про недавний случай со своим отчимом.

― А он, короче, ну, талый, в общем. Сел передохнуть.

― У подъезда.

― Нет, там, на улице, в курсе, там еще тигр такой.

― Ага.

― Под окнами, вот. Сидит, никого не трогает.

― Ну? ― подгоняю я его.

― Тут тормозит, короче, бобик. Оттуда два мента. Давай до него доебываться. Он такой, ребята, все в порядке, говорит. Я судья, вот мои окна, сейчас посижу и домой пойду. Мент, короче, такой, ах судья, и давай они его хуюжить.

― Жопа.

― Хорошо, мать, не знаю, как услышала, высунулась из окна, вы, мол, что, суки, делаете, хуе мое.

― Помогло?

― Ну да, а то так, хуй знает, короче.

Мы немного помолчали. Я открыл вторую бутылку, обычно первый алкоголь я пью медленно, но тут сразу взял хороший темп. Мне надо было нажраться. Исключительно в профилактических целях.

Я всего-навсего рыбопоедающий елколаз, елкозалезательный рыбоед. Я жалок. Сука, вот ведь блядь. Лживая мразь. Змея очковая.

― Глеб.

― Дааа?

― Пообещай мне одну вещь.

― Хорошо. Какую?

― Если я куплю себе пижонский, сиреневое или фиолетовое, без разницы, поло. Ты меня пристрелишь.

― Согласен, ― не раздумывая отвечает он.

― Спасибо, друг, ― сказал я и мы обменялись рукопожатиями.

Я сходил по делам и принялся за следующую бутылку пива.

― А с мусорами что?

― Отпиздили свои же и уволили нахуй.

― Похоже на торжество справедливости.

― Да, похоже на него, ― сказал Мохнатый, сделал глоток и сразу же передернулся. Вскочил со скамейки, но, не добежав нескольких метров до двери, пролился пивом на асфальт. Сделал несколько шагов, оперся рукой о стену и стравил остатки. Мимо прошли две женщины, одна из которых, не останавливаясь, попыталась пристыдить Глеба, на что тот ответил новой порцией. Отдышавшись и сплевывая на ходу, он вернулся на скамейку.

Наступает утро, будто заново родился. Всех еще тошнит, а меня уже тошнит, – подумал я. Впрочем, если организм пока способен реагировать на отравление, не все потеряно.

― Иди в «Клевер», умойся.

― Смысл, ― прохрипел он и сплюнул.

― И то верно, на вот, ― достал я платок из заднего кармана 507-х. Сразу оговорившись, чтоб он оставил его себе.

Глеб поблагодарил и начал интенсивно сморкаться.

Я продолжал пить, Глеб пока воздерживался. Последняя попытка закончилась тем, что его вывернуло только что выпитым.

― Напиши рассказ на эту тему.

― Виды и типы художественного блева, ― мрачно проговорил Глеб, выпуская дым из ноздрей.

― Я про отчима.

― А.

― Может называться «В чем ошибался Буковски».

― Буковски, ошибался, ты, наверно, шутишь? Буковский не может ошибаться. Кто угодно, только не он, – взбодрился Мохнатый.

― Ладно, проехали.

― Нет, погоди, ― не унимается Глеб, ― ведь все сущее, что было, есть или будет, зиждется на непогрешимости Бука.

― Ух ты, какие ты слова знаешь, а написать без ошибок сможешь?

― Кто угодно, только не он, ― продолжает Глеб. ― Папа римский, Боно, хуй с ним, но только не Буковски, нет. Я отказываюсь в это верить.

― Глебушек, иди поблюй, что-ли, займи чем-нибудь рот.

Мы смеемся, Глеб только что поквитался со мной за годы притеснения Боно. Мохнатому тоже нравится дядя Чарльз, но он не мог отказать себе в удовольствии пройтись ногами по тому, что для меня хоть немного значимо. Все честно.

― Так в чем же ошибался Буковски? ― он ждет зацепки, чтоб продолжить высмеивание.

― Я неправильно выразился. Не ошибался, а просто не углубился в тему, не проанализировал все варианты и не учел специфику разных стран и регионов. Но такое название сложно запомнить, не находишь? Поэтому я и сказал то, что сказал. Кстати, ты говорил, но я забыл, когда вы последний раз мерились «iPod`ами». У кого оказалось больше лицензионных дисков «U2», у тебя или у Нельсона Манделы?

― Юморист, да?

― Ага.

― Ну, конечно, у меня, что за вопрос. Но Нельсон, сука, близко.

― Опасно, слушай. А что еще у тебя больше, чем у Манделы?

― Гвоздь, ты дебил?

Это любимый его аргумент. Он произносит его в виде утверждения или риторического вопроса. Одно неизменно, если он говорит это, значит, я у него в печенках, а это не может не радовать.

Глеб уходит до удобств. Вернувшись, берет бутылку с пивом, делает маленький глоток и прислушивается к своим ощущениям, делает еще один. Обратно не идет, и он, закинув голову, от души вливает, вознаграждая себя за минуты простоя. Я открываю новую бутылку.

― Ну, так о чем ты?

― А, ― вспоминаю я разговор, направившийся не в то русло, ― в одном из рассказов он пишет, что не бывает хороших и плохих полицейских. Если человек надевает форму, он автоматически становится защитником существующего порядка. И отсюда уже вытекает, если система тебя устраивает, то менты в норме, если ты против, то и мусора пидорасы.

― Ты имеешь в виду то, что они начали избивать судью, рушит всю теорию?

― Доказывает ее несостоятельность. Смотри, у него в корке лично Вова Вова расписывался, да, он один из столпов данной системы. Короче, он очень «за». Но его все равно зажевало.

― И что из этого, по-твоему, следует? ― спрашивает он, очищая рыбу от меха.

― Да ни хуя, ― говорю я, выдыхая дым. ― Просто неудачный день для арбитража.

Когда закончилось пиво, мы купили две шавермы и бутылку 72-го портвейна. Поев и добавив, долго прощались, набивая карманы товарища обещаниями. Никто из нас не кривил душой, но и выполнять сказанного никто не собирался. Я проводил Мохнатого до остановки. Мы обнялись, он говорил, я кивал, он говорил, я отвечал: «по-любому». Мы еще раз обнялись. Он заходил в среднюю дверь, обернулся что-то мне сказать. Потерял равновесие, попытался в падении ухватиться рукой за поручень, растянулся на проходе и я услышал его смех. Не переставая смеяться, он приподнялся на локтях и сел на последнюю ступеньку. Мы смотрели друг на друга и смеялись. Не было нужды в комментариях. Мы просто смеялись, вместе. Каждый над своим. Послышался писк, шипение и пневматическая дверь закрылась, слегка спружинив в самом конце. Для меня справа налево, для него слева направо. Дверь закрылась и автобус начал движение, постепенно набирая скорость.

Мои внутренности выворачиваются в унитаз. Орально. Где-то там часть моего завтрака, пиво, шаверма и портвейн. Все это уже на пути к очистным сооружениям и теперь по следу рвутся мои внутренние органы. Как цепные псы, раздирая до крови опасными поводками свои могучие мохнатые шеи.

Уняв спазмы, я смываю плоды трудов и полощу рот холодной водой. Татьяна Михална, сейчас она похожа на грязное, размытое пятно.

Крайнее пиво было явно лишним, но не последним. В то время, когда меня рвало, она стояла в коридоре и смотрела. Теперь она говорит и мне очень сильно хочется проорать ей прямо в ухо: «иди на хуй», добавив при этом «старая, облезлая мандавошь». Но я этого не делаю, во-первых: потому что от этого мне не станет легче, а во-вторых: я забыл, пока блевал, вроде, помнил, а тут как из головы вылетело.

Деньги я ей отдал до инцидента с «белым другом». Я убираю комп в рюкзак. Она, как будто не замечая батареи пустых бутылок, говорит о волне отравлений по городу.

― Точно, то ли портвейн был несвежий, ― говорю, ― то ли пиво отравлено.

― У тебя деньги-то есть? ― участливо спрашивает она.

― Нет.

Мой ответ поставил ее в неловкое положение. На секунду мне показалось, что она готова полезть в кошелек за сотней-другой. Но вместо этого она разродилась невнятным напутствием и пожеланиями удачи.

Я не разувался, рюкзак у меня на плече. Она достает из сумки какой-то гастрономический неликвид и пытается втюхать его.

― Возьми, на дорожку.

― Спасибо, мне такое нельзя, всего доброго, ― прощаюсь я и выхожу за дверь.

Слышу, как за спиной она громко говорит сама с собой: «мог бы и спасибо сказать». Меня так и подмывает. Вернуться и прочесть ей лекцию на смеси матерного и русского. О том, что не надо сваливать в одну кучу дела и личное. Она предоставляла услуги, я их оплачивал. Вот и вся недолга. Я не чувствую благодарности по отношению к ней. Никто не целует экран банкомата после удачной операции.

Спускаюсь с крыльца, закуриваю и иду в сторону остановки. Было бы неплохо, думаю я, если б сейчас в этот дом угодила вакуумная бомба, а еще лучше, чтоб это произошло, пока я был внутри. Вспомнил второе, потому что она видела, как я блюю. По-моему, это очень интимно. В смысле, сильно сближает.

Темно. Алкоголь холодным потом вытекает из моих пор. Нос заложен. Я одет. Я спал. Я не знаю, где нахожусь. Нащупываю на руке часы, нажимаю подсветку – 3:14. Там, куда сейчас направлен мой взгляд, стена. На стене обои. Рисунок мне не нравится. Я слышу гул вентилятора и глухие щелчки клавиатурного топота. Поворачиваю голову, стараясь не шуметь. Человек сидит за компьютером, на него падает холодный, мертвый свет монитора. Я пытаюсь навести резкость. Антон. Неплохо.

Выставляя руки навстречу стенам, иду в туалет. Мышцы болят, как наутро после марш-броска. Сегодня у меня несгибаемый стояк и поэтому я играю в игру «обоссы толчок товарищу». Закончив, беру половую тряпку и протираю пожелтевший фаянс. Умываюсь и пью холодную воду прямо из крана.

Вернувшись в комнату, включаю свет, сажусь на табурет у компьютера и закуриваю. Меня нехило потряхивает.

― С добрым утром, ― говорит Антон, сворачивая текстовый документ.

― Нихера не помню, ― констатирую я.

― Что конкретно вас интересует, Александр?

― А что вам известно? ― пристально смотрю я на него.

― Ну, ты вчера пришел пьяный, даже отвратительно пьяный, где-то в восемь-начале девятого, ― отводит он свой взгляд.

― Я билет купил?

― Да, ты просил напомнить, что он у тебя в рюкзаке, в отделении для дисков, отправление 6:05.

― Славно, ― я снова посмотрел на часы. 3:21.

Мы помолчали.

― Есть еще что-нибудь, что я должен знать?

― Вроде нет. А, ты помнишь, как мы вчера в магазин ходили? ― начал Антон, засмеявшись, и, не дожидаясь ответа, продолжил. ― Ты такой, короче: надо в дорогу пожрать взять. Денег было что-то типа трехсот рублей. Я тебе говорю, пошли в магазин, а ты меня потащил в тот, где вино на розлив. Ты сказал: не будем делать двойную работу, купим на обратном пути. Как обычно, начал трепаться с бабой, которая наливает вино. О, помнишь, как звал ее в Хабаровск? Говорил, что покажешь Амур и Пятую площадку.

― Согласилась?

― Нет.

― Ну и дура.

― То же самое ты ей вчера и сказал. С вина денег почти не осталось. Ты решил не идти в другой магазин, а купить еды в виноводочном. Но из еды у них были только минералка и шоколадки. Ты купил воды, а на шоколадку не хватило денег.

― С газом? ― спросил я.

― Вода? Вроде да.

― Ништяк.

― Только ты ее ночью выпил.

― А вот это плохо, ― я затоптал сигарету в пепельнице. ― Ты не спал?

― Мне завтра статью сдавать во «Владивосток». Как принято, проебланил до последнего. Так что я и не собирался ложиться.

― О чем статья?

― Да, забей, ― махнул он рукой.

― Уже.

― Кстати, что тебе такое снилось?

― С чего ты взял?

― Ты разговаривал во сне.

― О чем? ― насторожился я.

― Не поймешь, набор слов, потом кричал, громко, но не долго. Сходил на кухню, выпил бутылку минералки. Лег, поворочался минут пятнадцать. А потом так отчетливо сказал: «где, сука, обещанные курсы трактористов?».

― Трактористов, ― засмеялся я.

― Да, сказал, повернулся к стенке и захрапел, ― закончил он и тоже засмеялся.

― Похоже, ты весело провел ночь.

― Да, забей.

― Ладно, пойду помоюсь, ― сказал я, встал, выбрал из стопки глянца на шкафу последний «Rolling Stone», достал из рюкзака свежее белье и пошел в ванну. Раздевшись до трусов, я включил горячую воду на полную, и сел на край ванны, листая журнал. Ночью всегда так: приходиться ждать, пока горячая вода вытолкнет всю холодную и наконец свалится из крана.

Прошло минут десять, прежде чем комнату начало заволакивать паром. Я настроил на оптимальный напор и температуру, снял трусы и залез в резервуар. Как же хорошо. Успокаивающий шум воды, я чувствую, как она поднимается, заглатывая мое тело в молочно-белую змеиную пасть ванны. После того как колонку Шнурова отдали Троицкому, читать в «Rolling Stone» практически нечего. Лениво переворачиваю страницы. Пробегаю глазами по лицам и фотографиям. Задерживаюсь на одной музыкальной рецензии, закрываю журнал и аккуратно отбрасываю к двери, так чтоб он не помялся и не намок. Люблю читать в ваннах. Если у меня есть ванна, вдоволь горячей воды и масса свободного времени, мои книги начинают выглядеть так, будто в них написано больше, чем на самом деле.

Наполненная ванна – одна из скучнейших вещей на свете. Мне нравится, когда «шумит и гремит, и грохочет кругом». Я люблю сидеть, пока она наполняется. Как только наступает время выключать воду и покрываться испариной, ретируюсь. Когда я был маленьким, то, помню, очень боялся, что меня затянет в сливное отверстие. Закружит в воронке и тогда тому, кто постоянно сидит по ту сторону и выжидает, останется только обвить мои маленькие белые ступни холодными щупальцами и утянуть. То место, где я окажусь, содрав всю нежную распаренную кожу о внутреннюю поверхность старых чугунных труб, наводило на меня такой ужас, что я не мог представлять его себе больше нескольких секунд.

Я уезжаю из места, где никому не нужен, туда, где меня никто не ждет. Мне холодно. Я рассматриваю свои ступни. Светлые волосы на пальцах ног. Бесполезен частями, бесполезен целиком.

По условию задачи, из пункта «А» в пункт «В» выехал раздроченный Икарус. Со скоростью три мелких населенных пункта (в которых рождаются люди, всю жизнь работают только на собственный прокорм, рожают следующих и умирают) в час.

Навстречу ему из пункта «С» движется фура со скоростью две шалавы в рейс. Участок трассы «ВС» ремонтирует бригада дорожных рабочих с КПД – бутылка в трудодень в трудожало. Вопрос: нахуя?

Сколько дорог должен пройти Б. Дилан, прежде чем мы назовем его Д. Биланом.

В дверь стучат, я выключаю воду. Слышу голос Антона:

― Ты еще долго?

― Минут пять-семь, а что?

― А ты как думаешь?

Я приподнимаю ручку смесителя и помещение вновь наполняется шумом, который отгораживает меня от всего, что происходит за его пределами.

Антон. Из всех моих полувменяемых здешних товарищей он самый нормальный. Такие не становятся гомосексуалистами (не не бывают, а не становятся), исколотыми торчками или ворами-рецидивистами. Конечно, «вселенная и время бесконечны, следовательно, произойти может все что угодно». Но чаще происходит не все что угодно, а что должно. Такие никогда не бывают баснословно богаты, но живут в достатке. К двадцати шести он женится на порядочной девушке из хорошей семьи. Страшненькой, верной и домовитой. К тридцати он расплывется, а она разродится, в первый и последний раз. Вряд ли он сделает себе громкое имя, но с возрастом станет умеренной величиной в той области, которой будет заниматься. Всю жизнь будет страдать от реальных и выдуманных недугов, в итоге переживет большую часть своих абсолютно здоровых знакомых. Еще какое-то время он будет трепыхаться, после успокоится, а в конце внушит себе, что прожил интересную, достойную и насыщенную жизнь, особенно, если это будет не так.

Стук в этот раз более настойчивый. Я кричу: «минуту!». Вынимаю пробку и начинаю втирать шампунь в жесткий ершик только пробившихся волос.

Порой мне так хочется быть Антоном.

Антон проигнорировал ранний завтрак, и я колдую на кухне исключительно в своих интересах. С утра редко чувствуешь голод. Плотные завтраки это прерогатива ломовых лошадей и тех, кто не уверен в своем обеде. Денег у меня не осталось, так что в следующий раз я смогу поесть часов через пятнадцать.

Кромсаю помидор на сковороду, разбиваю на него четыре яйца. Сверху закидываю ветчину, колбасу и сыр. Поджариваю пару гренок. Ставлю чайник. Разбавляю крепленое грушевое вино фантой. Выкладываю яичницу на тарелку, заливаю в два слоя кетчупом и майонезом. Дегустирую слабоалкогольный микс. Нечастая фигня. Выпиваю до дна, смешиваю вторую чашку. Подхватываю свои кулинарные изыски и иду в комнату, напевая: «эй, слуга, завари-ка мне ящик вина, скоро ночь и проходит уже, эй, слуга, завари-ка мне ящик вина…»

― Там про чайник поется, ― поправляет меня Антонио.

― Чайники это мелко, если хочешь успеть в жизни хоть половину, заваривать надо ящиками.

― Какая, сука, глубокая мысль, ― констатирует Антон.

― Похожая на поебень?

― Очень, ― смеется он.

Мне остается час сорок до выхода. Я прошу Антона завести какое-нибудь кино.

― Какое? ― спрашивает он.

― Все равно.

― Есть «Страх и ненависть».

― Все равно.

Меня сейчас больше интересует мой завтрак, который в меня не лезет, но который засунуть в себя надо. За окном начинает светать. Смотреть на это невыносимо. Я иду на кухню и смешиваю себе третью порцию. На чашке рыжий котенок играет с клубком. Я стою на кухне и плачу, у меня не истерика, я не всхлипываю и не стучу руками по неодушевленным предметам, из моих глаз просто текут слезы и нет смысла им мешать. Сейчас кухня кажется мне огромной и пустой, а воздух, наполняющий ее – холодным и синим, и как будто кроме этой кухни ничего не существует. Я думаю об этом рыжем котенке, о тоннах раскаленного песка, о плакате с Моррисоном над компьютером Антона и еще отчетливо понимаю, что не умру. То есть, в ближайшее время. Я не знаю, в каких краях берет начало эта уверенность, но готов поставить на это деньги. И еще, это меня нисколько не радует. Умываюсь, беру чашку и возвращаюсь в комнату.

― Что ты красный такой? ― спрашивает Антон.

― Не в то горло попало.

― А, ― кивает он с понимающим видом. ― Курить будешь?

― Резко ты.

― А что делать?

― Кому сейчас легко, да?

― Итак, Александр?

― Нет, спасибо. У меня от нее паранойя, не совместимая с длительными автобусными переездами.

― Ну, как знаешь, подвинься, пожалуйста, ― я отодвигаюсь, он достает из нижнего ящика уже замостыренную папиросу. Лечит, предлагает еще раз, получает отрицательный ответ и взрывает. Комната мгновенно наполняется сладковатым запахом тлеющей шалы и кашлем Антона.

Я стою у книжной полки. На первый взгляд она свидетельствует не только об умении читать, но и об успешном применении этого навыка на практике. На самом деле, за последние полгода тут не появилось ни одной новой книги. На мой вопрос он отвечает, что столько перелопатил рекомендованной шняги за учебный год, что читать летом нет никакого желания. Тысячи людей по всей стране занимаются по одной программе. Слушают одни и те же лекции и берут в библиотеках одинаковые книги. А после получения диплома удивляются отсутствию оригинальных идей. Я бы взял перечитать «Автостопом по галактике», но не уверен, что смогу вернуть ее. Иду к компьютеру и кладу на стол «Депеш мод» Жадана.

― Я возьму, ― говорю, показывая Антону на книгу.

― Это вообще-то твоя.

― Знаю, я к тому, чтоб ты ее потом не искал.

― Понятно.

Фильм идет фоном, Антонио рассказывает о своих душевных переживаниях. Они сводятся к тому, что он запал на одну девушку, у них неплохие отношения. Проблема в том, что она лесбиянка.

― «А он, мятежный, ищет бури, как будто в бурях есть покой», ― напыщенно цитирую я.

― Знаю, Гвоздь, знаю, но ничего с собой поделать не могу.

― Страдаешь отсутствием страданий.

― Она, кстати, мне понравилась до того, как я узнал, что она, ну, ты понял, ― говорит он в свою защиту.

― Вообще, я даже где-то разделяю.

― Серьезно.

― Если самец совратит ковырялку, то он автоматически освобождается от постройки дома, выращивания сына и засаживания дерева. Сразу после соития может лечь помирать, большего ему уже не добиться.

― Да пошел ты в жопу, ― толкает он меня.

― Интеллигенция, чуть что – сразу в жопу.

― Все, я больше не хочу с тобой об этом говорить.

― Да ладно тебе. Я ж сказал, что все понимаю. Присунуть такой – это автоматическое признание того, что ты супер-мужик в рейтузах и плаще. Кроме того, тут призрачно мерцает перспектива секса втроем.

― Да, у нее такая подружка есть, ух.

― Только бросил бы ты это дело.

― Почему?

― Тут не светит ничего, кроме обид и разочарований. Сиди дружи, как говорится. Тем более, у вас столько общего с этой танкисткой.

― Например?

― Ну, тебе нравятся лесбиянки, ей нравятся лесбиянки.

― Да пошел ты, ― говорит Антон сквозь смех.

― Скоро, ― смотрю я на часы, ― скоро.

Я достал свое железо, включил, создал новую папку на рабочем столе и попросил Антона закинуть туда музыки и всякого такого.

― Какой тебе? ― спросил он, подключая флешку.

― Быстрой и громкой.

― Не знаю, давай смотри сам.

― Старик, просто накидай чего-нибудь под завязку. Удалить – дело недолгое.

«Фанта» кончилась, я пил чистое. Пить мне не стоило, еще, наверно, следовало отказаться от второго косяка. Но, вместо этого, я решил, что бухло должно положительно повлиять на мою паранойю.

Я проверил билет, похожий на обычный кассовый чек, налил в бутылку из-под минералки кипяченной воды и кинул книгу в рюкзак.

― Полотенце взял? ― спросил Антон.

― Что? ― не понял я.

― Полотенце. Самое главное.

Это было из «Автостопом». Если у тебя есть полотенце, ты без труда сможешь разжиться всем остальным. Или как-то так.

― Я оплатил проезд, так что обойдусь в этот раз без полотенца.

― Дело твое.

Самочувствие было в норме, за исключением того, что мне стало страшно выходить на улицу. А без этого было сложно добраться до автовокзала. И я малодушно старался не замечать этой проблемы в ближайшие сорок минут.

― Ты знаешь, я совсем не помню последние три книги «по галактике». Так что, если соберусь перечитать, это будет как второе первое прочтение.

― Клево, я бы тоже хотел прочитать ее как в первый раз, ― сказал Антон. ― В чем секрет?

― Читай бухим. Помогает не перейти кратковременной памяти в долговременную.

― Надо обязательно попробовать.

― С кино сложнее. Даже если единственное воспоминание о фильме – это то, что ты его смотрел, все равно, на свежую голову, возникает навязчивое ощущение дежа-вю.

― Так что у тебя все-таки с лицом?

― Антон, ― смотрю я с мольбой в его глаза, ― ты больше не считаешь меня красивым?

― Я? ― он опешил.

― Совсем-совсем? ― мой голос дрожит.

― Короче, проехали, не хочешь ― не говори.

― Да секрета-то нет. Я кончил в женщину, она меня избила, ― сказал я быстро, на одном дыхании.

― Не хочешь говорить – не говори, ― произнес он так, будто сильно задет моим нежеланием открыться ему.

― А что именно вызывает твое недоверие? То, что я могу найти женщину для занятия сексом? То, что я способен к эякуляции? То, что я знаю, где находятся основные отверстия? То, что это настолько ее взбесило, что она меня избила?

Антон сказал свое виноватое «нет» четыре раза.

― Ну, а в чем тогда дело?

― Просто, Саша, это не похоже на правду.

― А знаешь, что еще не похоже на правду? «В погоне за Эми».

― Почему это? ― удивляется он.

― Большинство критиков считают, что это лучший фильм Смита. У меня есть свое мнение, ну да хуй с ним. Косяк в самом сценарии, ― я жду наводящего вопроса.

― В чем именно? ― не разочаровывает моих ожиданий Антон.

― Я рад, что ты меня об этом спросил, друг. В фильме мы видим молодую, гордую и горячую лесбу, которая отказалась от всех сисек и влагалищ на свете ради Бена Афлека, который рисует, сука, комиксы.

― Любовь?

― Если б это был молодой Рязанов, я б еще понял. Гурченко пол фильма весело «ныряет за жемчужинами», а в конце ее перевоспитывают всем «гаражом» в позе бобра. Соцзаказ, там, цензура. Но молчаливый Боб мог бы выдать и чего пореалистичней.

К тому моменту, когда я заканчиваю, Антон уже валяется на полу от смеха, он старается что-то сказать, но у него не выходит. Смешной он.

Мне все еще страшно выходить на улицу, но до рейса двадцать минут и перспектив у меня не много. Я убрал компьютер. Еще раз проверил билет и пошел обуваться. Антон стоит в коридоре и зевает. Надо что-нибудь сказать на прощанье, я очень ему благодарен, но у меня ни одной мысли. Я перебираю в башке все, что я могу ему сказать и ни один вариант меня не устраивает.

― Слушай, ты часом не знаешь, где улица Новоивановская? ― спрашиваю я.

― Новоивановская… Новоивановская… ― бубнит он, подняв глаза к потолку. Нет, но можно по карте посмотреть, тебе срочно?

― Не бери в голову. Ну, спасибо за всю хуййнююю! ― встаю я в позу Ричарда Никсона.

― Да забудь, ― хлопает он меня по плечу, ему неловко от этих сантиментов и, к тому же, Антон, видимо, хочет спать.

― Уже, ― опускаю я руки, улыбаюсь и поворачиваю задвижку, открывая дверь.

 

 

Глава 15

 

«Город туманов, блядей и мореманов» или наркоманов. Зависит от тезиса, который нужно подкрепить данной пословицей. Хотя, положив руку на бешено стучащее (из-за психоактивного) сердце, надо сказать, ничего из вышеперечисленного в этой географической точке не превышает рекомендуемой СЭС нормы. Разве что туманы. Да и то преимущественно по утрам.

Аккуратно, как спаривающийся дикобраз, я прикрыл тяжелую железную дверь парадной. Код «84», как у Оруэлла, или «48», год, когда он написал свой плюс плюсовой роман. Эту книгу мне тоже дал Антон, ее и «Скотный двор». Сука, как же я накурился. Оооооооо, ништяк.

Видимость в пределах семи – восьми метров. Туман опустился на город и, как ватой, законопатил все щели. Тишина почти абсолютная. Я выхожу из двора. Поворачиваю налево. Теперь только прямо. Пересечь две дороги и в конце повернуть еще раз налево.

Невидимые глазу капли дождя повисли в воздухе и, при ходьбе, впиваются в голову ледяными осколками. Стекловата. Я надеваю капюшон. Из тумана выплывают безучастные предметы, обрастают деталями по мере моего приближения к ним и исчезают, оказавшись за моей спиной.

Владивосток точно не назовешь городом, который никогда не спит. Муниципальный транспорт еще не начал свою работу, со стороны дороги иногда слышится лишь мягкое шуршание крадущихся шин, да на секунду пробьется смазанный свет противотуманок.

На форточках круглосуточных ларьков, что попадаются мне на пути, висят, сделанные из вывернутых наизнанку сигаретных блоков, таблички. И все они по-разному, но предельно лаконично, сообщают об отключении лавки от круглых суток.

Чем хороши путешествия на рейсовых автобусах? Дешево и при покупке билета не нужны документы. Можно проехать через всю страну с читательским билетом детской библиотеки или без оного. Вот, наверно, и все. О минусах же можно говорить часами. Медленнее разве что пешком. Однотипный пейзаж за окном. Зимой холодно, летом жарко. Осенью и весной – острое желание взять молоток и аптечку у водителя. Откроешь окошко – пыльно и пованивает, закроешь – душно и воняет. Десятичасовая поездка, как два года в коме. Мышцы атрофируются, появляются пролежни, пятна родимые, да трупные. Тонус в анусе. Это, не считая максимально расширенного диапазона форс-мажорных ситуаций. Летающая железяка (типа самолет), может только тупо упасть. Поезд – культурно сойти с рельс или врезаться в такой же, вышедший, по условию задачи, навстречу. Во время следования автобуса может произойти, мягко говоря, все. Начинается «все» обычно с поломки строго посередине пути. А дальше – от «гондона до батона». Ну, например, может автобус упасть на самолет? Маловероятно. А самолет на автобус? Легко. Не только может, но, скорее всего, так и поступит. По сообщению ИТАР-ТАСС, в авиакатастрофе у деревни «Малые половые губы» погибли все пассажиры рейсового автобуса, за исключением водителя, которого растерзали белки в тридцати метрах от места трагедии. Плавайте поездами Аэрофлота. Меня прет, тащит и таращит.

Я останавливаюсь посреди проезжей части. Передо мной, с интервалом в полсекунды, вязнет в тумане желтый сигнал светофора. Сейчас он не регулирует движение, а просто напоминает о себе, глупо подмигивая всему, до чего может пробиться. Наверно, он просто боится, что если не будет этого делать, то завязнет в сладкой вате тумана и исчезнет вместе с ним. Я развожу руки в стороны, поднимаю лицо к небу и начинаю кричать букву «А». Протяжную, хрипящую, громкую. Когда я заканчиваю кричать ее, то набираю полные легкие воздуха и кричу следующую букву «А».

― Хуйли ты орешь, мудила? ― отчетливо услышал я спокойный, беззлобный и чуть насмешливый голос.

Я, опуская голову, поворачиваюсь вокруг своей оси, но никого не вижу.

― Кто здесь? ― боязливо спросил я у пространства, не спрятанного туманом, но в ответ услышал лишь тишину. Через мгновение меня ослепил ярчайший свет и перепонки начал раздирать скрежет, заполнивший всю мою вселенную радиусом семь метров. Вселенский вой мгновенно сменился нервным писком клаксона.

Мы смотрели друг другу в глаза, между нами было лобовое стекло и белый капот «Тойоты». Я приветливо улыбался ему, а он сильно давил правой рукой на сигнал и, судя по мимике, нервничал. Его губы вытягивались трубочкой на «У» и часто плевались мягким знаком. Наконец он опустил боковое стекло и высунул голову в туман.

― Какова хуя ты тут, блядь, вырос, как хуй на лбу, уйди на хуй, блядь, с дороги, дятел, слышишь меня, ебанный в рот, ты чо, в уши ебешься, дятел, блядь, с хуя ты скалишься, ты щас бивнями, блядь, харкать, сука, будешь, блядь, к ебеням раскатаю, козлина, на хуй, урод блядь.

Сказав все это, водитель закрыл окно, переключил передачи и сдал назад, исчезая в тумане. Я подумал, что он решил разогнаться, перед тем как меня сбить. Набрал полные легкие воздуха и закрыл ладонями лицо. Я ждал удара, но вместо этого услышал шум проезжающей машины слева от меня. Она проехала довольно быстро, и я не успел заметить, мой ли это автомобиль или мой еще разгоняется. Подождав секунд двадцать, я вдруг вспомнил, что у меня билет на автобус. Просунул большие пальцы под лямки. Дернул их вниз, плотно прижав рюкзак к спине, и пошел дальше.

Рынок. Неглубокие пещеры лотков, ощетинившиеся грязными неструганными досками. Через час все это покроется волдырями дешевых вещей, туман пройдет, освобождая место для глухого рокота торговых рядов.

Бирюзовая подсветка разлилась по циферблату моих часов, даря мне еще десять минут до отправления. Некуда спешить. Некогда спешить. Спешить? Никогда! Куда не спешить? Спешить никуда.

Наклеенные друг на друга куски бумаги хотят мои волосы, дорого. Хотят мое золото. Хотят, чтоб я захотел похудеть. Похудеть, легко. Хотят купить квартиру в моем районе и обязательно дорого. Артисты. Приезжие трубадуры. Хотят приобщить меня к прекрасному. Всегда одни и те же артисты. Порой мне кажется, что нет никаких гастролей. Все они живут в резервации, на мысе Чуркин. А в Москву летают сниматься в «голубых огоньках».

Работа. Недорого.

Эксгуматоры рока. В рамках мирового тура по Дальнему востоку, единственный (из трех запланированных) концерт группы «Скорпионы» в селе Красное. Спешите, билетов на всех не хватит. Чистоту и порядок гарантируем.

Нагромождение тщеславия, отслаивающегося кусками в палец толщиной. Пахнет сиренью, гнилыми овощами и горелым пластиком. Пропала собака. Просьба. За вознаграждение.

Условие неизвестно. Ответ: 42. День, когда белки съели Ким Чен Ира. Порой они смотрят на меня, будто я знаю больше, чем говорю. Им нужны ответы, которые суть – иллюзия. Даже формулирование этих вопросов иллюзорно. Я не знаю вопросов. Разница между нами в том, что я брожу во мраке на пять лет дольше. Доза говорил мне, что одно поколение сменяет другое за пять лет. Не уверен, но даже если так. Поколения придумали для продажи газировки и маек с глупыми принтами. Все поколения потерянны. «Извините, ваше время истекло, освободите, пожалуйста, мрак… Нет, мы не продлеваем… Я сейчас охрану позову». Глеб, Лягушонок Кермит в тылу врага, Антон.

Глеб с его недорогим, безопасным самоуничтожением, копеечный бунт против собственной печени. Антон и его мнимая уверенность в завтрашнем дне. Смешная до того, что даже и не смешна. Кермит, беззащитный в своей незамаранности. Надеюсь, бог, которому он молится, присмотрит за ним, когда придет время отделять зерна от плевел. И я, где-то растерявший все это по дороге, обменявший на бусы в компании таких же туземцев. Сокрушающийся над своей коряво прожитой юностью, ненавидящий ее, не поменявший бы в ней ни одного дня, да и не имеющий такой возможности. Бредущий сквозь туман, обычный уебан. Растворяющийся в газировке, как накипь электрического чайника, насухо вытертый майкой с Че Геварой.

Я слышу тихий цокот, останавливаюсь. Из тумана появляется здоровенный кремовый лабрадор. Пес разглядывает меня своими большими умными глазами. Я присаживаюсь на одно колено и протягиваю ему правую руку раскрытой ладонью. Он начинает мотать упругим, похожим на мохнатый шланг, хвостом. Подходит, лижет мою ладонь, резко поворачивает свою морду, словно услышал из тумана окрик хозяина, и убегает.

― Уже уходите? Жаль, ― с сожалением говорю в ту сторону, куда он побежал.

Поднимаюсь, отряхиваю колено, прохожу метров триста, поворачиваю налево и оказываюсь на месте.

Безразличный ко всему на свете голос диспетчера делает объявление, повторяя его два раза. Но я и так уже вижу свой транспорт. Сложно ошибиться, если он тут один. Дедок-водитель проворно засовывает «Икарусу» под жабры крупногабаритную поклажу, принадлежащую немногочисленным пассажирам. Я уточняю, хабаровский ли это рейс, и, получив утвердительный ответ, двигаю занимать любое свободное место.

Закончив с вещами, водитель идет между рядов и проверяет билеты, берет деньги у тех, кто расплачивается на месте, и что-то попутно пишет в своем планшете. Я спрашиваю о времени прибытия. Хотя, какая уже разница. Дед говорит, что «часам к десяти вечера должны быть». Я благодарю и достаю из рюкзака книгу и бутылку с водой. Сегодня отличный день, только вот для чего? Отличный день для ничего.

Туман медленно начинает рассеиваться. Один из пассажиров, в ожидании отправления, будит кого-то по телефону, чтоб сообщить, что все в порядке. Это распространяется как эпидемия, и вот уже: кто кричит в трубку, сетуя на плохую связь, кто только набирает номер. Все в порядке. Со мной все в порядке. А на остальное насрать. Я – средневековая земля. Пока я в порядке, все, что кружится вокруг меня (а вокруг меня кружится решительно все), может не волноваться. И мне не важно, сколько для этого надо сжечь ученых. Я звоню сказать, что можешь вращаться дальше не опасаясь, глупое маленькое солнце или кто ты там. Я позвонил, нет, не сказать, что я люблю тебя, нет, не как сильно я волнуюсь, я позвонил сказать, что я слепой и черный и мой толстый палец застрял в диске, по-моему, в цифре «4», но это не важно, я в порядке, да, детка.

Меня неслабо бесит весь этот шкураход. Я сейчас кончу от радости – «не совсем верные слова, но это первое, что приходит на ум». Вымораживает наивность людей, которые думают, что кого-то трогает, где они сейчас и что с ними происходит. Их страх, канающий за заинтересованность, похожий на глупость, замаскированную под человеческие взаимоотношения. Как тот насмерть перепуганный семафор с дрожащим желтым сигналом.

Не возьми мой психоаналитик сегодня выходной, он бы, наверно, сказал:

― Причина вашей агрессии в данной ситуации проистекает из того, что вы думаете, что всем, и в первую очередь, вашим близким, безразлично, где вы и что с вами происходит. Вы неосознанно завидуете этим людям, а всему виной низкая самооценка.

На что я сказал бы:

― Это ничего не меняет. Какая разница, в чем источник, если ситуация в любом случае меня напрягает. А понятие и принятие причин, как правило, нисколько не отражается на следствии.

Найти себе врача по мозгам? Еще одного человека, которому будет на меня насрать. Это неплохая идея. Интересно, что он мне сможет прописать из того, что не найти в свободной продаже?

Не прогревшийся толком автобус кашляет, как курильщик со сна, начинает бурчать мотором и, лениво развернувшись, медленно плетется к воротам.

С чтением не вышло. Не успели мы проехать и пяти километров, как водитель включил ящик и завел DVD с гайдаевскими фильмами.

Чужие квартиры друзей семьи, их дети всегда старше чем я. В семь лет разница в четыре года кажется непреодолимой. Бутылки с разноцветным бухлом и надписями на чужих языках. Пластмассовые шпажки в канапе. Первые видеомагнитофоны, серебряная «Электроника ВМ-12» с кассетником, выезжающим наверх, и черная элегантная заграница. Общество победившего консюмеризма. Программа всегда одна и та же. На первое – что-нибудь для детей, основное блюдо – нереальный кач (сто трупов в титрах), а на компот – старую советскую комедию. И ведь никто не брал в прокате «Трактористов» или «Королеву бензоколонки». Всегда Шурик. Кинокомедии периода оттепели. Операция «пленница» и кавказская «Ы». Зачем нужно новое, если старое отлично справляется? Впрочем, я и сам порядком доставал взрослых своим очередным, сороковым просмотром японского мультика «Корабль-призрак». Уже в детстве я был склонен к разного рода зависимостям. До тори дон три донта Бооаа Джус.

Я засовываю книгу обратно в рюкзак. Полощу свисток остатками воды и смотрю в окно.

Вы покидаете Владивосток. Город, который все так же далеко, но по-прежнему нашенский.

Саундтрек – неактуальные зайцы, проклятые острова, сумерки с натуральным запахом ямайского рома. Видеоряд – в основном дома и деревья, при увеличении хронометража, деревья становятся все выше, а дома наоборот. Я играю в игру «Найди русскую машину». Михаил Светлов ту-ту. Могло быть и хуже, например, еще раз посмотреть «Трансформеров». Что из этого выбрал бы Иисус?

Проснулся, когда автобус остановился, собственно, я не спал, а дремал. Выпитое и выдолбленное сморило меня на несколько часов. Водитель объявил двадцатиминутную стоянку и пошел курить.

В бесплатном туалете на станции я налил воды из-под крана в опустевшую бутылку и слил переработанную в полный окурков писсуар. Стрельнул в курилке сигарету и огня, посетовав на отсутствие как говна, так и ложки. Поблагодарил и блаженно затянулся.

Если вычесть то время, которое, в среднем, человек тратит на еду и сон, то на то и выходит. У меня есть сутки, которые ни ускорить, ни замедлить, ни провести как-то еще. День пути. Движение создает иллюзию бурной деятельности: вроде, я сижу, но, на самом деле, перемещаюсь. Путешествие – безделье, замаскированное под занятие. Это, как объезжать за вечер по четыре клуба. Четыре клуба с одинаковой музыкой, увеличивая дозировку тех же наркотиков, в той же компании, четыре раза заискивающе улыбаться бычью на входе, бесконечно ждать свое бухло, презирать копрофилов, которые думают, что трахаться и нюхать в сральнике это круто, отпускать шутку: «если бы не изобрели стробоскоп, всем этим людям пришлось бы научиться танцевать» четырежды. Не слышать своих слов, не слышать слов собеседника, наслаждаться этим. Говорить, перекрикивая однообразную музыку: «когда я кончил твоей матери в рот, она проглотила и сказала, что моя сперма вкуснее чем твоя», а в ответ получать лишь кивки и пьяные улыбки.

Искусственно поддерживаемый ажиотаж. Приобретенный синдром жженых пяток. Не прерывающиеся ни на секунду истошные крики о том, что мы опять опоздали. Что жизнь проходит мимо. А ты еще не купил, не побывал и не попробовал. Мне все кричат: «Торопись».

Торопитесь жить – спешите приобрести. Когда бы не родился, лучшее ты уже пропустил. Может, это фатализм, но я не верю, что можно что-то не успеть. Меня раздражают завывания про ушедших слишком рано, столько не сделавших, осиротивших. Сид Вишез так вообще передознулся с опозданием в пару лет. Если ты что-то не успел, значит, и не должен был. Как глухонемой может не успеть стать оперным певцом? Плачу я о всех от рождения слепых, не забравшихся на фок-мачты и не ставших великими впередсмотрящими.

На свете не так много вещей, которые стоит попробовать. Тех, которые достойны многократного использования — еще меньше. Причем, они почти никак не связанны с возрастом. С лучшим из предложенного можно ознакомиться до наступления совершеннолетия. А дальше жизнь превращается в вечер трудного дня, в котором я ебашил как собака. Не жизнь прекрасна, умирать страшно.

Однажды я тонул. Тонул в океане. Океан был Тихий, пляж был дикий, никаких спасателей на вышках. Тонуть в океане – то же самое, что тонуть, например, в городском водохранилище. Но предложи, и 100% опрошенных выберут первое. Когда у меня кончились силы, до берега оставалось несколько километров. Была зима, вода, как парное молоко, мне пятнадцать, страх и огромное желание жить. Тогда, девять лет назад, я доплыл до берега, сейчас, скорее всего, попытался бы догрести до горизонта.

Жизнь – довольно паршивое времяпрепровождение. Когда ты молод, поворачиваешь к берегу, влекомый туманными перспективами, надеждами, планами. С возрастом перспектив становится все меньше, зато за годы хождения привыкаешь к земле. Она подкупает своей надежностью и предсказуемостью. В итоге, так никто и не доплывает до горизонта.

Я бежал. Легко и быстро. Не чувствуя усталости и не думая. Я был соткан из ночных облаков и лунного света. Ни одной мысли в голове. Я не думал ни о чем. И только я подумал об отсутствии мыслей, как вся легкость испарилась. Следующая мысль была о том, что бегущий ночью человек слишком заметен – это палево. Я остановился. А после этого навалилась отупляющая усталость и холод, от которого начало ломить все тело. И еще мысль: «что я наделал?». Но не могу утверждать наверняка. Возможно, я приплел ее только сейчас.

Это был день после «Дня города» или день после того дня. Вечер, почти ночь. Стук в дверь.

― Я думал, что ты уже уехал, ― сказал я ему.

А он, вроде, ответил, что уезжает завтра. Да, по-моему, так и сказал. С другой стороны, что он еще мог сказать.

Пока Фафа забивал, мы обсудили бесконечность этой коробки. Придя к выводу, что не коробки стали больше, а мы меньше. Содержимого хватило на полтора косяка. Я еще сказал тогда: «мы забили пятого и в полпятого». Когда эта фраза родилась в моей голове, она звучала гораздо смешнее.

Я пошел на кухню что-нибудь приготовить, а Фафа стал ковыряться в моем компьютере.

Заморачиваться не хотелось, а быстрой еды дома не было. Саша так и не нашел ничего интересного. Он закинул на флешку «Fatboy Slim» и предложил прокатиться, пожрать чего-нибудь. Ехать в таком неликвидном состоянии нам было никак нельзя. Поэтому мы додудели крайнюю половинку, закапались «Визином», убили минут пять на одевание ботинок и только после этого вышли.

Я не помню, что и когда мы ели. Голода я не испытывал. Так что, скорее всего, взяли какую-нибудь крысу в тесте. Еще у меня была бутылка вина. Не помню какого цвета, но вполне приличная. Момент ее покупки тоже стерся из памяти, зато отлично помню, как ее открывали. Мы тормознули на обочине и полезли за инструментами. Как ни странно, штопора в багажнике не оказалось. Пропихнуть пробку вовнутрь не получилось. Идея отбить горлышко была отвергнута. Приподняв коврик, мы обнаружили неприкаянный саморез, Фафа кое-как вкрутил его пальцами, после этого оставалось только найти плоскогубцы или гвоздодер.

Я полулежал на заднем сидении, потягивал вино из горлышка, курил в форточку, кидал бычки на асфальт, выбивая из него искры. Машину останавливали два или три раза. Документы были в порядке, Саша не палился и каждый раз нас довольно быстро отпускали. Моего присутствия не заметил ни один из постовых. Машина бессистемно курсировала по ночному Владивостоку. Из колонок неслись звуки «You`ve come a long way baby». Этот альбом напомнил мне о первых годах после выпуска. Наверно, это был единственный случай музыкального фанатизма, замеченный за Фафой. И, надо признаться, что тогда Норман Кук нагружал меня будь здоров. А сейчас слушаю и даже ощущаю вялую эрекцию, на почве ностальгии. Сразу вспоминаются длинные летние дни. Саня хочет попробовать себя в качестве тату-мастера и просит занять на банку паркеровских чернил. Двор башни, разбитая футбольная коробка, две бутылки «Золотой Теньки». Вчера пили, но похмелья нет. От настоящих абстяг нас отделяет еще пара лет и загибаться по утрам мы будем уже по одиночке. Я курю, Фафа листает «Спид-инфо», зачитывая вслух самые сочные моменты. Во дворе никого и из-за этого кажется, что и улица, и весь город пусты. Я хотел бы, чтоб так и было. Делюсь этой мыслью с другом. Фафа согласно кивает и читает вслух статью про инцест. В конце концов, важны не песни, а то, что происходило в твоей жизни под их аккомпанемент.

Спалив несколько литров бензина, мы остановились на «смотровой». Несмотря на поздний час, средств передвижений хватало. Припарковавшись, мы вышли из машины и, облокотившись на ограждение, начали упорно любоваться видами ночного города. Я подумал, если не сокращать расстояние и при условии постоянной ночи, здесь вполне можно было бы жить.

Я пью вино, Фафа тиранит свой мобильный. Отражения огней пляшут на темной воде ночной бухты. Какой-то любитель музыки черных негров, угнетаемых мировым империализмом, открыл двери своей «Мицубиси» и дарит присутствующим позитивный заряд. Кажется, если он еще прибавит громкости, его авто просто развалится на части.

― Может ,Толстому позвоним? ― то ли спрашивает, то ли предлагает Саша.

― В пизду Свинятину. Как у него, кстати, дела?

― Нормально. Дочке скоро три.

― Я знал, что чужие дети растут быстро, но не настолько же. Минуту назад у него вообще не было ребенка, и вот, ей уже три.

― А я тебе вроде говорил, ― удивляется Фафа.

― Может, и говорил, ладно, проехали, ― закуриваю я.

― Что еще, ― вспоминает он, ― так же в ментовке работает. Старлея ему дали. С женой развестись хочет.

― Да, дела, дружище, люди по третьему разу женятся, а я только-только второй триппер залечил. Значит, в ментовке, говоришь.

― Да, по наркотикам, ― говорит Саша.

― Знаешь, я давно эту думу думал. Примерно 60% наших одноклассников ушли в силовые структуры.

― Да ну, ― качает он головой, ― дохуя взял, отсыпь.

― Сам прикинь, ― говорю, ― тем более, это ты одиннадцать лет в одном коллективе. А я сменил три школы. И про кого, сука, не спроси, не мусарня, так прокуратура.

― Разве это не повод чувствовать себя защищенным? ― лукаво спрашивает он.

― Да ну нахуй, успокой гланды. Даже если в погонах половина, 10% – это те, кто закатается до тридцати и честные распиздяи, допустим, 5% – выбрали своей судьбой криминал. Знаешь, какой вывод?

― Просвети меня.

― Оставшиеся 30-35% работают, чтоб прокормить 50-60% мусоров, которые при этом ловят 5% бандитов. Нахуя, спрашивается, на Мадагаскаре столько напильников?

― А ты в курсе, что наша страна первая в мире по количеству колоний?

― А ты в курсе, кто там сидит. Нажрался, спиздил хуйни какой-нибудь у соседа. Пять лет.

― Хорошо, но эти 35% работают и на тебя, ― говорит Саша.

― Ой, да неужели. Пойду помою миску для бесплатного супа. Я не вхожу ни в одну из категорий льготников. И ведь я знал всех этих людей, с кем-то из них общался, даже очень тесно, ― закуриваю я следующую сигарету, не переставая говорить, ― личность человека закладывается до двенадцати лет. Почему все самые конченные муфлоны из моей юности пошли в менты?

― Ну, ты же не пошел, ― смеется Фафа, глядя вдаль.

― Брат, это как раз то исключение, которое подтверждает правило, эх.

Мы смеемся. Два удолбыша. Внизу – ночной город, омывающее его грязное море, за ним другие страны. «В стране Китае у людей нет ничего».

― Да потому, что у меня очень высокие запросы, ― говорю я.

― Например?

― Ты представляешь, как сложно найти смертельно больную, не заразную девку, которая не проживет больше года и к тому же, она должна быть достаточно привлекательной для ебли?

― Я не очень тебя понял, ― говорит Фафа, ― точнее, я вообще ни хуя тебя не понял.

― Объясняю, ― тяжело выдыхаю я. ― Не заразная, рак будет в самый раз. На той стадии, которая мне нужна, лишнего веса не бывает.

― Что за стадия?

― Год до геймовера. Минусы – из-за химио и радиотерапии у нее, скорее всего, выпадут, на хрен, все волосы, и я не смогу эффектно убирать прядь с глаз перед поцелуем, зато никакой лобковой лохматости.

― Я все равно не понял.

― Какой ты тугой. Когда я точно буду уверен, что пиздец не за горами, женюсь на ней, причем, ее родственники оплатят все, ведь это будет последнее желание умирающего. Я останусь с ней до конца. И никогда после ее смерти не сниму обручального кольца. Рифма.

― Это еще почему? ― спрашивает Фафа.

― Убери из этой истории весь цинизм, приправь романтическими эпизодами и моими слезами в конце. Я обеспечен сексом до тех пор, пока эректильная дисфункция не разлучит нас.

― И ты думаешь, кто-нибудь поведется?

― Мы, конечно, живем в циничный век, но он не более циничен, чем любой другой. Мертвая девка – это всегда мертвая девка. Под это можно брать кредит. А поскольку все это произойдет на самом деле, история, которую я буду рассказывать, сможет заставить сердца слушающих обливаться кровью, а мои искренние слезы не оставят равнодушным даже самого черствого человека. Вот каков мой взгляд на институт брака, Александр Юрьевич.

― Никому об этом больше не рассказывай, ― говорит он.

― Первое правило «удачного брака» ― не говори об этом, да?

― Во-во – в самую дырочку, ― мрачно цедит Саша.

Я, на самом деле, так не думал, то есть думал, но не серьезно. Я просто хотел развеселить Фафу, но вместо этого он только больше ушел в себя.

― У меня нет задачи доказывать кому бы то ни было, что я не пидор и не импотент. Обслуживать себя на бытовом уровне: стирка, глажка, готовка, ― загибаю пальцы, ― я способен самостоятельно. С профилактикой спермотоксикоза – та же недобуга.

― Погоди, ну, а как быть с… ― перебивает меня Саша.

― Все вопросы после, ― обрываю я его, ― так, на чем я, ага. Дети. Нахуй. У моего отца были плохие отношения с моим дедом, у меня хреновые отношения с отцом, продолжите, пожалуйста, логический ряд. Жена, она сегодня есть, завтра она есть уже у другого. Вот дите – это навсегда. Это даже не собака. А тот факт, что я знаю, как не надо воспитывать собак, еще не значит, что знаю, как быть с детьми. Я не собираюсь множить печаль на этой планете. Обрекать своего выблядка топтать себе подобных ради того, чтоб втиснуться в нерезиновый золотой миллиард. Если коротенько, то у меня все. А, нет, не все, подумай вот о чем: каждый свежий новорожденный приближает нас к следующей большой войне. Вот теперь все.

― Грустно у тебя выходит, ― говорит Фафа.

― Да, веселого мало, а, главное, надежды на то, что меня усыновит Анджелина Джоли, с каждым годом все меньше и меньше. А я хотел бы напоследок попить из нее молока.

― Йогурт из Бреда Пита и спать, ― смеется он. ― Тебя послушать, и самому не захочется.

― Йогурт из Бреда Пита, ― повторяю я смеясь. ― Клево, надо запомнить. А из тебя, кстати, выйдет заботливый муж и прекрасный отец, так что не парься.

― Ты правда так думаешь? ― спрашивает Фафа.

― Во всяком случае, попробуй, ведь всегда можешь развестись и платить алименты. У твоего брата это получилось и не раз.

― Ну, пиздец, спасибо.

― Да, блядь, на здоровье.

― Только, знаешь, я не против жениться на Анфиске, но это же ничего не изменит. Живем мы вместе уже год. Это просто такой новый уровень, ― показывает он рукой, ― отличающийся от того, который был, только штампом в паспорте.

― Не забывай про недельную пьянку и кучу халявных тостеров, ― говорю.

― Я не против, но, как бы, большого желания у меня тоже нет.

― В Вилларибо всегда думают, что в Виллабаджо посуда уже вымыта и все танцуют.

― Че, ― смеется он.

― Или наоборот. К сути, что б ты ни выбрал, ты будешь жалеть об этом всю жизнь. Так что, выбери милую девушку из хорошей семьи, женись, пересеки двойную сплошную в тесте на беременность…

― В них еще и плюсики бывают, ― авторитетно говорит Саня.

― Как скажешь, брат. Заебень, короче, пару детей, мерзкий поджигатель войны, состарься и умри с женой в один день от остановки сердца во время бурного старческого секса. Вот удивится тот, кто вас найдет. Главное, никогда не предлагай мне стать крестным.

― Не беспокойся об этом, ― хлопает Саша меня по плечу. ― Кстати о птичках, секса с ней мне хочется все реже и реже. Не то чтобы она меня не заводила, просто, ― он делает паузу, подбирая самый мягкий синоним к слову «заебало», как будто это я перестал его возбуждать и он старается не ранить мои чувства.

― Ну, это нормально, ― пытаюсь я подытожить его мысль.

― Да, конечно нормально, но…

― Слушай, ну, как часто? Возьмем, скажем, последнюю неделю.

― Четыре раза.

― Четыре раза, ― чуть не кричу я, ― ебать мой лысый череп! Четыре раза. После демобилизации я трахался столько же, сколько ты за последнюю неделю. А дембельнулся я два года как, так что, не ласкай мне мозг.

― У тебя, наверно, были разные, а я почти всегда с одной и той же. К тому же, я не думаю, что у тебя все так плохо.

― Ну, может, две недели. И поверь мне на слово, за кинофильм «Ебал монстров» ни одна из тех актрис не номинировалась на Оскар.

― Вообще ни одна? ― смеется Фафа.

― Да, старик, перед тобой зоофил―рецидивист. Хотя, это, конечно, гипотеза, но, может, они были не так плохи, большую их часть я просто не помню. Во всяком случае, та, которую я видел трезвым пару раз, ничего такая.

― Что за подруга?

― Да, есть там одна, ― поднимаю я бутылку на уровень глаз, оценивая остаток и заслоняя тем самым большую часть города.

― Ну, ты уже рассказывай, не тяни.

― Да так, начинающая алкоголица, звать Женя, представляется Ирой.

― Зачем?

― Не спрашивал, просто в паспорт задолбился разок, пока она спала. Я, знаешь ли, за безопасный секс. Приходит иногда. Замужем полтора года, детей нет, прописка владивостокская, ровесница, на левой груди выколот профиль Брежнева.

― Серьезно?

― Все, кроме татуировки. Вооот.

― И тебя устраивает?

― Что именно?

― Такие отношения, ― говорит Фафа.

― Иногда это бывает весьма забавно.

― Мне просто интересно, может, я чего-то не понимаю.

― Ты сейчас говоришь, как мой отец. Люди не понимают то, чего они не хотят понять.

― И чего же не хочу понять я?

― Мне-то откуда знать?

― Ты как-то говорил, что понимаешь все про свою жизнь?

― Было дело под Полтавой. ― ответил я, не совсем понимая, куда он клонит.

― Не просветишь?

― Да пожалуйста. В эфире ежегодная программа «Полторы минуты с Гвоздем о серьезном» и я ее ведущий «серьезный Гвоздь».

― Жги, ― говорит Саша.

― Бывает, смотришь в небо и видишь птицу, которая как бы зависла в воздухе. Но стоит приглядеться, ясно, что она отчаянно машет крыльями. Просто попала в воздушный поток. У меня так уже несколько лет. Вроде, что-то делаешь. А результата ноль, и даже надежды, что он появится в обозримом будущем, нет. Иногда хочется просто упасть на колени и попросить, даже не о помощи. А совета. «Боже, скажи, что все не напрасно. И, если не сильно занят, укажи направление движения».

― И часто ты так падаешь на колени?

― Никогда. Я считаю, что надо быть последовательным. Класть на него хуй, а чуть что просить о помощи, было бы нечестно по отношению к богу.

― Я не специалист, но, по-моему, это называется гордыня, ― говорит Саша.

― Ну что ж, тогда пиздец моей бессмертной душе, ― говорю я и делаю основательный глоток.

Потом Фафа сказал, что это печально. Точнее, не печально, а грустно. «Грустно все это» – да, так он сказал. Думаю, что он имел в виду не наш разговор, а что-то еще. Но не стал уточнять. В этом театре каждый актер влюблен лишь в свои реплики. Текст партнера – не более чем смысловые связки для гениальных фраз и глубоких мыслей главного героя.

― Ну что, ― сказал я, выкидывая пустую бутылку в кусты. «Он сказал поехали и махнул рукой».

А что ответил Саня, я не помню. Да и какая разница.

Я снова уселся на заднее сиденье, чтоб не палить контору. Кроме того, это неслабо увеличивало мои шансы выжить при лобовом столкновении. Попросил Фафу заехать в одно место, на десять минут. Он посетовал, что уже поздно, но я сказал, что там круглосуточно.

― Любишь ее? ― спросил я.

― Анфису?

― К примеру.

― Знаешь, как говорят: «любовь хохлы придумали, чтоб денег не платить».

― Когда этот анекдот рассказывают на Украине, в нем фигурируют москали.

― Кто же придумал любовь, ― смеется он.

― Жиды наверно.

― Наверно.

Я могу остановиться в любой момент пока не начну. Хочу ли я этого? Нужно ли это? Может выйти весьма забавно. Мне все равно нечем сегодня заняться. До дома придется идти пешком, облом. Ни хмеля, ни усталости. Я ощущаю каждый ледяной позвонок в моей спине. Я слышу каждый удар своего сердца. Мои ладони маслянистые от пота. И я вытираю их об джинсы. Во рту пересохло и хочется курить. Ночной город за окном не имеет значения. Мое дыханье ровное и глубокое. Мы едем по прямой, от Луговой к Авангарду.

― Когда заедем, выключишь фары и мотор, ― говорю я не своим голосом, мои губы прилипли к зубам.

― Зачем это? ― спрашивает Фафа.

― Не будем будить гражданское население.

Я загодя показываю, где нужно повернуть и двор. Когда мы заезжаем, свет фар выхватывает из темноты колодец. Фафа прижимает машину к стенке, наверно, чтоб удобней было выезжать, и глушит мотор. Я мельком смотрю на окна старых двухэтажных конструкций. Ни одно не горит, только в нескольких тускло дрожит синий. Заменители ночных кошмаров.

― Рабочий? ― спрашивает он.

― Не пересох.

― Ты надолго?

― Минут пять, ― говорю я и выхожу, прикрывая за собой дверь. Иду прямо, мимо колодца, за серые гаражи. Меня отсюда не видно, во всяком случае, из машины. Я достаю сигарету и закуриваю. Опускаюсь на корточки и начинаю вынимать шнурок из правого ботинка. Сигарета зажата между губ и дым лезет в глаза, от чего они начинают слезиться. Пепел падает на рукава моей куртки.

У меня нет фотографий. Никаких. Сувениров из тех мест, где я побывал или побывали мои друзья. У меня нет друзей. Тетрадей с прописями. Ленин. Мир. Труд. Май. Смертоубийство. Дневников, открыток, воспоминаний. Я упорно стираю любые следы своего существования. Разрушаю жировую ткань головного мозга. Я – звук упавшего дерева в пустом лесу. На самом деле, я просто не считаю свою жизнь чем-то особенным или выдающимся, чем-нибудь, что надо записать в виде сигнала и отправить бесполезным посланием в глубины космоса.

Я наматываю концы шнурка на кулаки и проверяю на разрыв. Сойдет. Плюю на кончик сигареты, тот недолго шипит, и я, оказавшись в абсолютной темноте, кладу бычок во внутренний карман. Оставляю шнурок намотанным только на левую ладонь, остальная его часть зажата в кулаке. Делаю глубокий вдох, выдыхаю и иду обратно к машине. Я могу этого не делать, разницы почти никто и не заметит. Я слышу каждый свой шаг, чувствую каждую неровность под подошвами. Чувствую, как болтается на ноге незашнурованный кроссовок, как кровь плещется в уши. Как все это уже не важно.

Если я не ошибаюсь, в судебной медицине это называется механическая асфиксия. Кислородное голодание, вызванное физическими факторами. Например, человек, которого вы считали лучшим другом, упирается коленом вам в спину, в то время, когда добротный шнурок от фирмы «Рибок» оставляет на шее странгуляционную борозду (кажется, так это называется). Неожиданно, не правда ли?

Его голова и большая часть туловища лежит на переднем пассажирском сидении, он уже потерял сознание, но я продолжаю давить. Мне будет неловко смотреть Саше в глаза, если его вдруг откачают. Эта мысль меня веселит. Хотя, если делаешь что-то в таком духе, лучше не думать. Отвлекает. Размышлять хорошо до, после или вместо. «Никогда не доставай меч из ножен, если не собираешься напоить его кровью». Я напеваю, это всегда успокаивало меня. «На глазах у детей съели коня злые татары в шапках киргизских. Дети хоронят остатки коня, там лишь кишки и шкура его. Дети хоронят коня, дети хоронят коня. Дети хоронят остатки коня, там лишь кишки и шкура его».

Я сижу на заднем сидении и вдеваю шнурок в ботинок. В салоне напукано. Но это не как оказаться запертым в одном обезьяннике с вонючим бомжом, скорее, как менять подгузник своему ребенку.

Его лицо посинело и вздулось. Он сильно расцарапал себе шею. Хорошо, что не мои руки, а то пришлось бы отрезать ему пальцы.

Я наклоняюсь, так, что мне становится виден его правый глаз, потрескавшийся красным белок и ужас. Жизнь, что школьная дискотека: заезженная музыка, курение в туалете, бухло под лестницей, танцуешь – не с кем хочешь, а кто остался. И все равно, сердце замирает при мысли, что родители не отпустят. Беру телефон, лопатник и ключи от машины. Ну что, Фафыч, встретимся в аду. Последний раз оглядываю салон и выхожу. Закрываю дверь, нажимаю кнопку на брелоке, машина пищит два раза и мигает фарами. «Завтра мама удивится».

Я иду и чувствую гордость за хорошо сделанное дело. Никакого трепета, только «звездное небо надо мной и нравственный закон внутри меня». Стирать отпечатки пальцев было незачем. Машину успели пощупать пол Китая, а отпираться, что я в ней был – бессмысленно. Надо будет выкинуть кроссовки. На смотровой были люди, но это, опять же, косвенные улики. У меня нет мотива. Ваша честь, я любил его как брата или как фильмы с Адамом Сэндлером. Идеальных преступлений не бывает, но и идеальных ментов нет. Я вынимаю из кармана телефон. Ушатанную «Нокию». Выбираю недавно набранные. Вызываю Женю, он кричит в свою трубку: «але» и зовет Фафу по имени, все это продолжается двадцать четыре секунды, до того, как он обрывает связь. Разбираю телефон и выкидываю симку в коллектор, туда же отправляются ключи и права, вынутые из лопаты. Вытираю майкой телефон и кидаю на газон. Кому-нибудь пригодится. Осматриваю содержимое бумажника, подсвечивая процесс зажигалкой. Вытираю пальцы и кидаю его на тротуар. Я не беру из него денег. Это – как вылить наутро все бухло в унитаз, а через полчаса проклинать себя за это. Там было несколько тысяч и они были бы очень кстати. Обычно между цинизмом и лицемерием я выбираю первое. Но не сегодня. «Господин судья, я совершил это не из корыстных побуждений, нет, а потому что хотел произвести впечатление на Линдси Лохан». Я иду до дома самыми темными закоулками, но на душе у меня светло. В голове звучит песня из детства: «Вечером в среду, после обеда, сон для усталых, взрослых людей. Мы приглашаем всех, кто отчаян, в дикие джунгли скорей. Там крокодилы, львы и гориллы. Слон и пантера в зарослях ждут. Если ты смелый, ловкий, умелый, джунгли тебя зовут. Джунгли зовут».

А потом я заметил, что бегу и довольно давно.

Нельзя исключать и такой возможности, что ничего из этого не происходило на самом деле. Я не считаю себя сумасшедшим, как и любой настоящий ебанат. Это неплохая заявка на то, что все это мне привиделось. Навязчивое состояние. Еще один сон, только очень реальный. Если быть честным, это меня не сильно трогает. Это как убийство морской свинки. Отвратительно, бессмысленно, но не более. Разве что за устранение человека дают больше, чем за жестокое обращение с животными. Человек, которого я когда-то знал – еще один магнит на холодильник, отправленный в мусорное ведро. Сделал бы он для меня то же самое? Нет. Ну, и какой он после этого друг? Вполне возможно, что он даже кончил, пока я его душил. По-моему, классно, ну, кто б отказался?

Мы проехали километров двести. Чем дальше мы продвигаемся по трассе, тем в большем запустении находятся автобусные станции. Ни туалета, ни воды набрать. Где-то посередине будет просто чисто полюшко, но, по мере приближения к Хабаровску, удобства будут становиться все удобней.

Несколько часов назад, сарай, разогнавшись с горки, потерял точку опоры и две секунды ехал только на левых колесах. Вода в моем желудке поднялась на уровень солнечного сплетения. Если бы автобус завалился окончательно, он упал бы как раз тем боком, где сидел я. После того как байс снова встал на все четыре, я подумал, что, видимо, моих грехов еще не достаточно, чтоб притянуть с десяток тонн к земле и засмеялся на весь салон. На что обернулось несколько пассажиров.

Попутчики выходят на своих остановках, на их место приходят новые. Я единственный, кто проделает этот путь от начала до конца. Солнце в зените и печет как угорелое. Я стреляю курево на остановках. В телевизоре – «Тот самый Мюнхгаузен». Я хочу есть, но переживу. Путешествие – это надежда. Перемещение слагаемых с целью поколебать сумму. Вера в то, что ты перетащишь все свое старое дерьмо на новое место и разобьешь там райский сад. Почему бы и нет?

 

 

 

     вторая

     часть

 

 

 

Вымышленные чудовища идут в жопу. Всего-то и нужно:

 оглядеться по сторонам. Обратить внимание.

 

Чак Паланик

«Призраки»

 

 

Там

 

В нескольких метрах от памятника Муравьеду-Амурскому, на ресторане «Утес» висит табличка белого мрамора, на которой золотыми буквами выведено: «На этом месте 5 сентября 1918 года белогвардейцами были зверски замучены 16 военных австро-венгерских музыкантов, сочувствовавших советской власти». Во время Гражданской город три раза переходил из рук в руки и табличек хватает.

В сувенирной лавке выступал всесоюзный староста Калинин. Там, где сейчас «Рибок», в 32-м году шил кроссовки «любимый детский писатель Гайдар», в том кирпичном здании, где на решетках пиктограммы МЧС, если верить надписи, «в 1918-20 гг. белогвардейские палачи и иностранные интервенты замучили несколько сот советских патриотов», а уж просто доходных домов – не счесть.

Ты мог бы заморочиться с трафаретом «ибо не хуй» или «ни хуя себе, за хлебушком сходили» и придать завершенности нескольким памятникам архитектуры. Ты бы мог, если б не отупляющая жара этого города. От которой даже рожденные летать пернатые лишь перебирают кожаными лапками из тени в тень и долбят асфальт облупившимися клювами. Ты стараешься выходить на улицу либо рано с утра, либо уже после захода солнца. Твой организм плохо переносит высокие температуры, привык мерзнуть. Кроме жары, ты еще не симпатизируешь хабаровчанам. Уж больно они говнистые. Неудивительно, что на набережной Амура сидит памятник отцу главного теленациста страны.

По твоим наблюдениям, чем ниже среднегодовая температура и больше осадков, тем сердечнее народонаселение.

Кеги с «таежным» квасом на улицах, восемь видов пиццы в ларьках и голубые лоскуты неба, простроченные белыми пушистыми стежками.

В прошлом году Хабаровск признан самым благоустроенным городом для жизни (из тех, что способна предложить страна), а ты чувствуешь, жизнь вытекает из тебя по капле, как подтаявшее мороженое из вафельного стаканчика. Твоя жизнь. Из тебя. Кап-кап-кап. Неприятное ощущение.

Если бы не кондиционер у тебя в комнате, это лето сложно было бы пережить. Он работает дни напролет.

Твоя комната в два раза больше, чем вся твоя крайняя квартира. В комнате белые стены и почти нет мебели. Спишь ты на надувном матрасе из телемагазина. Еще старый холодильник и искусственная елка.

В холодильнике хранятся запасы. Канистры с березовым соком, лекарства, мед в трехлитровых банках, красная икра, рыба того же цвета, ягоды, покрытые инеем, черные целлофановые пакеты с окаменевшим содержимым. Агрегат охватывает пляска святого Витта, которая длится в среднем 1 час и 12 минут, интервалы между приступами – 2 часа 45-55 минут.

В то время пока ты живешь в других местах, родственники упорно превращают это помещение в третью кладовку. Когда ты разбирал ее в последний раз, елку решил оставить.

В комнате восемь розеток, два окна и сейф, вмонтированный в стену. Внутри – алкоголь, пачки с патронами 12-го калибра и итальянское помповое ружье твоего отца. Родители не знают, что у тебя есть ключ.

Одно из окон выходит на РЖД управление, на стене которого, раздуваясь и теряя четкость линий, поделенная на серые прямоугольники, отражается синагога. На синагогу выходит второе окно с балконом. Если бы там жил бог, ты бы вполне мог раскрыть окно и по-соседски поболтать с ним, не напрягая голосовых связок. Вместо бога два раза в неделю на третьем этаже прыгают в лосинах толстые еврейские тетки.

На самом деле ты просто сделал предположение об их национальной принадлежности, потому что прыгают они один в один как просто толстые женщины в обтягивающем трико. Время от времени молодежь кидает в здание камни или бутылки с зажигательной смесью, в последний раз напротив главного входа написали: «жид – сырье для холокоста». Остроумно, но грубо. К тому же, тут роятся преимущественно фольксдойче. В Израиле таких не признают за евреев. «Жид грузинский 3-й сорт».

Метраж родительской квартиры около 200 т. Бывает, что, придя, например, на кухню, ты забываешь зачем шел, и приходится возвращаться в то место, где у тебя возникло желание, дабы вспомнить. В квартире есть часы, напоминающие о себе сорок восемь раз в сутки. Неработающий камин, огромный кухонный холодильник, в который, если убрать полки и расчленить, поместятся все прописанные в этой квартире. Бар твоего отца – последняя линия обороны. На кресле-качалке в гостиной – шкура лунного медведя.

Несмотря на двери и расстояния, ты слышишь каждый шаг и шорох в помещении. И это убивает тебя.

 

 

Ты

 

Набираешься сил.

Утро начинается сразу после того, как ты выспался. Выспаться ты предпочитаешь не раньше, чем твои родители уйдут работать. На кухне ты впитываешь лечебные порошки для печени и стакан минеральной воды без газа. После – ты лежишь в наполняющейся ванной и читаешь. После – завтракаешь или обедаешь, в зависимости от настроения. И до вечера занимаешься по индивидуальной программе. Читаешь, смотришь кино, принимаешь еще четыре-пять ванн или валяешься бухой на балконе, подстелив коврик для йоги и слушая музыку. По вечерам бегаешь, моешься, пьешь порошки с кефиром. Читаешь, выключаешь свет, гоняешь на сон грядущий и отрубаешься. Так выглядит твой стандартный распорядок и даже такому трутню как ты, он видится скучным. Но ты относишься к этому не более, чем как к перегруппировке сил. Живешь здесь примерно семь недель, но не пройдет и месяца, прежде чем они попросят (в ультимативной форме) съехать. Правда, и тогда у тебя останется две недели на сборы рюкзака. Ты знаешь их уже четверть века и уж что-что, а их поведенческие реакции предугадать можешь.

27-й регион. Тридевятое царство. Край крутых пацанов. Лох тут на вес золота. Ты нашего лоха не тронь, ты себе своего найди.

Типичный хабаровский самец имеет на голове атавистический отросток, потерявший свое значение в процессе эволюции товарно-денежных отношений. Зимой это «норик» с неплотно привязанными друг к другу ушами, в теплое время года – кепон. Окрас у самца черный круглогодично. И, разумеется, это только теория, но, основываясь на наблюдении за походкой большинства мужских особей, населяющих данную территорию, можно сделать выводы об исполинских размерах их яиц.

Ты не веришь, что с помощью одежды можно выразить себя, если не модельер и не портной. Но даже купленная в магазине, она несет информацию о своем владельце. Человек, одетый с китайского рынка настораживает. У него нет денег, значит, он недоразвитый наркоман из неблагополучной семьи, но, что еще хуже, он, скорее всего, хочет твоих денег. Если одет вызывающе дорого и нарочито модно (или стремится к этому), такое поведение вызывает еще большее недоверие. На какие это шиши? Пока русские люди с голоду пухнут. Педераст и наркоман. У милиции так и чешутся руки проверить документы и карманы. Ребята с окраин то и дело взывают к социальной справедливости.

Добрые люди с удовольствием готовы ненавидеть тебя просто так. Не давай им без веской причины лишнего повода.

Ты веришь в то, что каждый человек имеет индивидуальный заряд жизненных сил. И тратить его на отстаивание права носить модные сапожки – личный выбор каждого кролика с батарейкой «Energizer». Но Новый Завет весьма доходчиво объясняет, что не стоит выебываться, даже если твой отец господь бог.

Одеваться лучше всего в спортивных магазинах. «Reebok» – для придания белизны и пушистости. «Adidas» – не подходи, взорвемся оба. «Nike» – меня родили в фитнес центре, головой об беговую дорожку. Может быть, пару клетчатых рубашек от «Columbia» – я старый покоритель Южного полюса. Иногда в «Finn Flare» – пытаются доказать, что финны умеют кубаторить не только бутылки с зажигательной смесью. Штаны – только те, где с изнанки, на левом кармане, есть надпись о том, что уже более ста тридцати лет лошади безуспешно пытаются порвать наши джинсы и соответствующая картинка. Кроме того, то, что надето на тебе, всегда должно быть чистым и отутюженным.

Ты и сам не заметил, как стал мимикрировать. А когда заметил, у тебя на вешалках, кроме прочего, висели три черных майки и в прихожей пылились «Superstar’ы» того же цвета. Если так пойдет и дальше, ты станешь готом.

На твоей голове появились первые признаки прически.

Еда. Первую неделю ты только и делал, что ел мясо и сидел на толчке. За это время ты набрал с десяток килограмм и перечитал двухгодичную подшивку «Каравана историй». Больше всего тебе понравилась статья про старую грустную лошадь Зигги Попа. Как он ощущал себя стаканом с апельсиновым соком, и поэтому ему приходилось спать стоя, чтоб не пролиться и не умереть.

Через неделю обжорства ты успокоился, вернулся к сбалансированному питанию, налег на гимнастику. И под твоей кожей снова начали каменеть мышцы.

Дело шло к осени и температура, не торопясь, опускалась до человеческой. Ты начал бегать. Сперва по утрам. Но тут было два «на». «На» – мучить себя ранними подъемами, а потом полдня ходить, как статист из массовки фильма Ромеро, и «на» – сталкиваться поутру с отцом, портя весь день и себе, и ему.

Бегать вечерами не так обременительно для тела, а люди, кормящие насекомых и производителей алкоголя-табака, позволяют тебе почувствовать собственное превосходство. Но кого ты обманываешь? Будь твое превосходство реальным, а не выдуманным, ты бы сидел с пивом, а они бы бегали. Каждый день ты отматываешь мимо двух впечатляющего размера надписей: «Сталин с нами» и «Беда России – голые короли». Первая намалевана кое-как, вторая же – уверенной рукой и чертежным шрифтом. Беда в галиматье, которую можно трактовать как вздумается и, главное, в тех, кто никак не найдет занятия лучше, чем писать ее на заборах.

Заливаться. Не чаще раза в неделю и не дольше суток. Но и тут ты пытаешься обвести себя вокруг пальца. Ты пьешь только спирт, и на следующее утро, выпив воды, можешь вновь ощутить опьянение. Если не частить с С2Н5ОН и не налегать на шоколадки, легко ощутить чистую эйфорию, а не только тупое обезболивание.

Емкости со спиртом стоят у твоего отца в сейфе. Он где-то достал по случаю литров пятнадцать (привет из времен, когда доходы населения превышали товарную массу). На радостях ты перевел один литр в Абсент. Купил в аптеке две пачки полыни, замешал все это в стеклянной таре, накрыл крышкой и поставил на балкон. Через неделю ты отфильтровал жидкость и наполнил ею чистую банку. Напиток в ней казался черным, и только перелитый в стакан, давал насыщенный изумрудный. Если приглядеться, было видно, как в жидкости вальсирует туйон под руку с зелеными феями. В начале эксперимента ты заморочился с водой, сахаром, ситечком и огнем. Однако, сразу понял, что это кривляние для дискотек и стал пить чистый. От его вкуса хотелось купировать себе уши. Тебе хватило этой банки на два раза, но, как ты ни прислушивался к ощущениям, новыми они не были. Хороший спирт с дрянным послевкусием и все. С большим успехом ты мог бы настоять его на леденцах «Бон Пари».

Время от времени ты пьешь и с другими людьми. Но это накапливающееся в тебе гадостное чувство, когда весь мир начинает походить на свежевыкрашенную скамейку, к которой прикоснулся руками. Краска, намертво заседающая в папиллярных линиях, забивающая поры. Краска, на которую липнут осы. Осы, впрыскивающие яд тебе в кровь. Сбросить этот морок можно только медленно напившись в одиночестве. Для этого тебе нужны: спирт, ведро, пачка курева, огонь, запить, заесть, комп, наушники, запертая дверь и не мешать.

С никотином ты завязал, но без него алкоголь не такой приятственный. Ведро нужно для того чтоб блевать. С тех пор как ты ограничиваешь себя в алкоголе, не куришь, бегаешь и нормально питаешься, организм воспринимает твои обычные дозы как яд и выталкивает их из себя. Кроме того, в этой квартире нелегко добежать до заветной цели, так чтоб в этом еще остался смысл.

Отходя, ты смотришь телевизор. Плазма, что висит на кухне, способна принять тридцать картинок. Большую часть времени, самое интересное – это переключать с канала на канал. Тебе нравятся выпуски криминальных новостей, особенно по «НТВ» и «России». Местная же жутиплескалка наводит на мысль, что в городе и области живут одни пироманьяки. И дня не проходит, чтоб кому-нибудь не подпалили авто или гараж.

Тебе очень нравятся «Смешарики». По «Культуре» идет «Дживс и Вустер» и, время от времени, интересные, но занудные фильмы. На музыкальных соревнуются две основные темы: Бритни Спирс сходит с ума и Дима Билан. По возможности ты смотришь «Обыск и свидание» да «Южный парк», когда не спится. Показы купальников по «FTV» и программы о компьютерных играх.

Скольжение по каналам затягивает не слабее тяжелых наркотиков. С тех пор как ты в последний раз так много смотрел ящик, в нем появилось две новых вещи. Несказанно больше стали кататься на коньках и многократно возросло количество бессмысленной жестокости и насилия ради насилия. Избивают человека, а он сам себя на камеру мобильного снимает. Тележурналистика на сегодняшний день одна из самых востребованных специальностей. Даже в случае конца света найдется работенка.

В эфире передача «Пока всем похуй».

Если смотреть все подряд достаточно долго, становится понятно, что конкуренты во вражеские сетки из принципа не заглядывают. Одни и те же сериалы по всем программам. За последние три недели ты посмотрел фильм «Эффект бабочки» трижды на разных кнопках. И два раза натыкался на перестроечный боевик, в котором спецназовцы находят скрипку Страдивари. Вот педиатрам никогда так не фартит.

Прямолинейна, бессовестна и скудоумна современная реклама. Во всяком случае, больше чем тебе помнится. На ее фоне даже телемагазин смотрится «Клубом телепутешествий».

Есть три канала, где рассказывают про бога. На одном из них проповедник через переводчика поведал тебе, как всевышний дал ему швейцарский хронометр, о котором преподобный давно мечтал. Твои «Casio» протянут еще лет десять, но если что, ты в курсе к кому обратиться.

Ты не понимаешь, как от всего этого у молодых женщин не атрофируются матки. «Смотрите сегодня, только на нашем канале! Из-за просмотра нашего канала у женщин зарастает промежность, а фаллопиевы трубы сами собой завязываются двойным шкотом». Хуй потерял свое первоначальное значение и теперь может заинтересовать либо как способ приобретения материальных благ, либо геев. Но это никак не отражается на популяции, ведь люди частенько трахаются просто от скуки.

Ты решил завязать с грехом Онана. У тебя никогда не было ночных поллюций и еще тебе очень скучно. Ты отметил дату начала эксперимента и… и все. Как всегда, первая неделя оказалась самой сложной. По ночам, выключая свет в комнате и ложась в кровать, ты ясно слышал, как кто-то или что-то пищит в твоих яйцах. Когда руки сами собой тянулись к гениталиям, ты принимал холодный душ или отжимался на кулаках пятьдесят раз. К концу дня ты насилу мог отжаться и десять, а от частого мытья местной водой кожа пошла красными пятнами.

Теперь тебе надо чем-то постоянно занимать себя, чтоб не сорваться.

Ты читаешь книги. Классика. Не те, которые можно осилить за пару вечеров, с большими полями, крупным шрифтом и иллюстрациями через страницу. Твое чтение больше похоже на кирпичи, а некоторые образцы – на шлакоблоки. Книги, которые всегда хотелось прочитать, но никогда не находилось для этого времени. Эти книги в большинстве своем разочаровывают тебя. В них много лишнего. Описания, описание описаний, описание описания описаний. Если историю нельзя рассказать страниц за четыреста, то редактор зря пьет свой хлеб.

С воровством букинистки ты завязал. Во всяком случае, в этом городе. Слишком просто, она совсем не дорога и к тому же у тебя есть деньги.

Новые фильмы, модные книги и актуальную музыку тебе заменяет журнал «Афиша». «Все ваши мысли на ближайшие две недели». Опираясь на почерпнутые сведения, ты даже можешь дискутировать с теми, кто смотрел, читал, слушал. И неизменно брать верх в спорах.

Ты тренируешься в задержке дыхания и уже дошел до двух с половиной минут. Ты не признаешься себе, почему это пришло тебе в голову. Ты установил на компьютер детскую игру с переворачиванием картинок и добился неплохих результатов в развитии зрительной памяти.

Ты привел в порядок свои зубы. Проблема возникла только с тем, часть которого ты вырвал плоскогубцами в ванне у Антона, месяца четыре назад. У тебя тогда не было денег даже на анестезию, не говоря уже о зубодере. Теперь нужно было выковырять остатки кальция и ставить коронку. Док, в который ты встал на ремонт, не предоставлял таких услуг. Ты засел за желтые страницы. Ампутацией не занимался никто. При развитом капитализме не говорят о смерти и не рвут зубы. Повезло тебе только на букве «т». Поликлиника оказалась совсем недалеко от дома твоих родителей. Тебя осмотрели и предложили вылечить. Штифтов около пяти и разнообразная замазка, ничего, о чем стоило жалеть, на этом месте давно не росло.

Ну и кровищи же было. Через двадцать пять минут, когда все было закончено, коновал выдал тебе инструкцию по уходу за дуплом и сказал, что это тот случай, когда проще сделать, чем сломать.

Так, обзаведясь парой металлических коронок, ты снова начал писать и сделал вторую татуировку.

В тот вечер, вытащив на балкон свой коврик для йоги, ты уперся в него, изображая коалу, раздавленную паровым катком. Спирт запивался вишневым соком, железные зубы перемалывали «грильяж в шоколаде». Вились под потолком узоры сигаретного дыма. Запах кошерной мацы с кровью христианских младенцев и солнечный свет втекали через окно расплавленной рудой. О том, что ни о чем не жалеет, пела Эдит Пиаф, отстраненно ползали божьи коровки. По небу, набирая высоту и попердывая инверсивным следом, проплывал радиоактивный огурец «S7».

Когда опустела первая пачка сока, ты открыл чистую страницу в ворде. Несколько раз за последние месяцы ты уже пытался стенографировать за собой. Мысли вязли в строчках, мучительно продираясь через абзацы и окончательно выбивались из сил к концу страницы. Ты рассудил, что, возможно, не пришло время или, если уж выдохся после пары рассказов, может, и не было той искры, из которой разгораются стоящие произведения. Ты даже удивился тому спокойствию, с которым смог переварить эту мысль. Полгода назад тебе и в голову бы не пришло жить после такого. А теперь ты просто удалил несколько документов и продолжил существовать.

Но в этот раз тебе приснился Менделеев, которому приснилась таблица Менделеева. Как будто каждое твое действие, каждый шаг до этого мгновения были накоплением, сортировкой и обработкой информации.

Ты сел, налил себе рюмку спирта и начал писать. Все буквы уже были в тебе, оставалось только сложить их в слова, а из тех составить предложения. Нет, предложения были составлены и лишь ожидали когда их, наконец, запишут.

Давно тебе так легко не писалось, точнее, никогда. Сразу все отошло на второй план. Чтоб не растратить силы на пустое, ты переключился со спирта на белое полусухое, после трех бутылок вина – на крепкий кофе, а уже с него на зеленый чай. Ты ел только бутерброды из кухонного холодильника, каждый раз, когда ты чувствовал голод, там уже стояла новая тарелка. Проблему с сигаретами ты решил кардинально, купив сразу два блока. Когда не было сил держать глаза открытыми, ты ставил будильник, так чтоб проснуться через четыре часа. И засыпал, желая, чтоб эти часы пролетели как можно быстрее. На стук в дверь и подсунутые под нее записки ты не реагировал.

Ни в коем случае нельзя было останавливаться. Твоя кровеносная система слилась с клавиатурой, ты не просто нажимал на серые клавиши, ты качал кровь. Остановка или длительный простой означали смерть. Демоны-альбиносы, плескающиеся в олимпийском бассейне с алкоголем и целый парад уродов, где самым безобразным был ты. Проснувшись, читал несколько последних страниц, заедая их колбасой и хлебом. Удалял повторяющиеся слова, менял падежи, расставлял точки над словом «ХУЙ» и продолжал качать кровь.

Так легко, почти играючи, ты перегнал около пятидесяти страниц красной жижи. И биться сердце перестало. Дальше тебе нужно было написать про своего лучшего друга. Для этого было мало тех букв, которые были в тебе, и те предложения, которые оставалось только записать, не подходили.

Фафа получался у тебя одномерным. То ты выпячивал его положительные качества, заслоняя пол неба, то напирал на темные стороны и он получался у тебя, как буржуй на советской наглядной агитации.

Важно было показать то, что ты о нем знал, без прикрас и без сгущения. Для тебя важно.

«Главное правило искусства – не тяни». Второе главное правило – не суетись. Старые буквы иссякли, значит, нужно было подкопить новых. Ты стал гулять. Много и подолгу. Ты думал о Саше постоянно, пытаясь воскресить в памяти все возможные воспоминания, даже косвенно связанные с ним. Во время одной из таких прогулок ты наткнулся на знакомого кольщика. С тех пор как вы виделись в последний раз, парень обзавелся визитками. Он придирчиво изучил свою старую работу, сказал, что нужно добавить цвета. Прощаясь, ты обещал позвонить.

 

 

Они

 

Ты всегда безуспешно стремился к самодостаточности и автономности. Тебя постоянно тяготили вещи, от которых ты не мог отказаться. Наверно, даже курить ты начал только для того чтоб беспрестанно бросать.

Если завязать с алкоголем и наркотиками, сказать решительное «нет» ебле во всех ее проявлениях. Туда же отправить книги, музыку и кино. Перестать есть, дышать и научиться светиться в темноте. Тогда все остальное тебе сможет заменить фирменный волейбольный мяч.

Они – это не лица прохожих в ответ на твой взгляд, не руки, сующие тебе водку взамен денег, не чьи-то ноги как реакция на слова.

Мазки акварели на оконном стекле с той стороны во время дождя. И, если соединить все поплывшие линии воедино, выйдет твой портрет, похожий на тостер с картины Пикассо. Они – это носители тех самых линий.

Кровь (по алфавиту).

Бабка. В идеале каждый ребенок обеспечивается комплектом из двух бабушек и двух дедушек, но пенсионеры – субстанция нестабильная. Трое из четырех старших родственников успели промазать подошвы своих ласт суперклеем и плотно прижать их друг к другу еще до твоего рождения.

Идешь по улице. Трезв. Запрещенного нет, документы в порядке. Навстречу отряд ППС, который тянет за собой немецкая овчарка с бледно-розовым языком, безвольно свисающим у нее из пасти. Собаке нужна наркота, ее ломает. А тебе не по себе под взглядами этой компании. И ты безотчетно ускоряешь шаг.

Эльвира Ивановна – это жить в одной квартире с тремя ментами и тренированным пуделем. С ней и на стадионе тесно.

Сколько ты ее помнишь, она трудится толкователем воли христианского бога. «Бог тебя за это покарает» – одна из двух фраз, которые она использует для общения с человечеством последние десять лет. Вторая – «я всю жизнь работала» – в ответ на любой вопрос.

Год назад (во время очередного визита) ты стоял на кухне с сильного похмелья. И когда на вопрос: «Э.И., а где молоко?», она выдала стандартное про «всю жизнь», ты не выдержал и спросил:

― Где же результат вашего упорного труда? Где, курва старая, коммунизм, который вы так упорно строили. Идите в свою комнату, нацепите на пижаму свой значок «герой труда» и там сидите молча.

Хлопьев с молоком ты в тот раз так и не поел. На следующий день у Эльвиры Ивановны случился очередной инфаркт. Лифт в доме оказался слишком мал для носилок скорой помощи. Отец и ты донесли ее до кареты на старом стеганом одеяле. В ее глазах был страх, это ты точно помнишь.

Все ее немногочисленные знакомые давно умерли. Она прожила восемьдесят бесполезных лет. Единственное, что у нее было – библиотека в четыре тысячи книг. Она перечитывала их снова и снова. Сидя в своей комнате. Одни и те же книги.

Она боялась всю жизнь. Безвластия, власти, теперь смерти. Она боялась, что родители упекут ее в дом престарелых. Поэтому с утра до ночи пыталась доказать, какая она полезная и малозатратная. Она ела в основном черный хлеб с сыром «Виола», а пила только черный чай из пакетиков. «Всю жизнь работала». Четыре года назад врач порекомендовал ей гулять по два часа в день. С тех пор, невзирая на самочувствие, погоду и время года, она ходила по улицам Хабаровска с 9:30 до 11:30 каждый день. Ведь приказы не обсуждаются.

И вот страхом за эту жизнь были наполнены ее потерявшие цвет глаза.

Старики, их как будто всех аисты принесли. Святые, как носки апостола.

Своей непосредственной обязанностью эта старая мразь считает слежку за единственным внуком. Кто звонил, что съел, что выпил, когда ушел, когда пришел, кто был. Ежедневный устный доклад в 18:00. Мать лишь смеется и говорит тебе: «ну, что возьмешь с больного человека».

Когда ты пошел в первый класс, родители работали целыми днями и не могли тобой заниматься. Три года ты жил с бабкой. Тебя тогда не спрашивали, но по каким критериям два взрослых человека определили, что с ебнутым и одиноким пенсионером тебе будет лучше, чем на продленке со сверстниками под надзором специалистов?

Ты испытываешь к ней такое отвращение, что обращаешься только на «вы» и только по имени-отчеству. И то в случае крайней необходимости. Мать твоей матери – не твоя мать. Можно было бы смешать копеечные глазные капли с водкой и подмешать ей в питье. Вскрытие констатировало бы обычную остановку сердца, но это было бы слишком гуманно, не дать ей умереть собственной смертью.

Если взять последние тридцать лет ее существования и попытаться найти в них смысл, это будет два слова: «грибная икра». Разумеется, грибы размножаются спорами, икра – это для удовольствия. Как оральный секс у людей.

Серо-коричневая масса ужасного вида с невыпиздимым вкусом. Человек, которому предлагаешь ее в первый раз, сначала долго отказывается, но, поддавшись на уговоры, скромно мажет краюшек корки, долго обнюхивает с разных сторон, дотрагивается кончиком языка и лишь после этого откусывает маленький кусочек. Все. Наш клиент. Мгновенное привыкание с первой дозы.

Данный продукт – дар всему человечеству и, с этой точки зрения, Эльвира, сука, Ивановна не что иное, как необходимое зло.

Рецепт не держится в тайне, ты бы мог сам готовить деликатес. Но кем же надо быть, чтоб отобрать у человека единственную вещь, оправдывающую все его существование?

Мать. Она подарила тебе жизнь. Технически – она заставила тебя ее взять и при этом обязывает быть благодарным.

Мать решила проблемы своего выживания, привязав добытчика общим ребенком. Если женщина не использует свою матку по назначению, через какое-то время та взрывается и начинает отравлять все живое в радиусе пяти метров от эпицентра. Кроме того, подруги, у которых уже есть дети, с нескрываемой жалостью смотрят на свою неразродившуюся товарку. Один или совокупность этих факторов и приводит к тому, что называется в простонародье «жизнь подарила».

Ничего, кроме этой жизни ты не знал, другой матери у тебя тоже не было. Как ни странно, ты вполне доволен обеими. Наверное, это заложено генетически и как-то связано с инстинктом самосохранения. Отец говорит, что «она твой самый близкий человек на этой земле». Иногда думаешь о ней в этом ключе и понимаешь, насколько же ты одинокий ублюдок.

Она смотрит только русские сериалы и по пять выпусков новостей в день. Она работает в страховой компании. Она отлично готовит. Все ее мысли, убеждения, принципы – это то, что она переняла от твоего старика.

Мать ходит в открытый бассейн, на массаж и на все театральные премьеры. Ей вполне хватает для того, чтоб считать свою жизнь наполненной.

Ты чувствуешь ответственность перед ней. Ты — единственное, что у нее есть. Ее «черный обелиск». Она все еще не оставляет надежды на то, что, однажды, сын выведет краской по дюралевому листу «В-29» имя матери, наденет шлемофон и полетит сбрасывать ядерные бомбы на мирное население заморских стран.

Она постоянно повторяет: «самое страшное в жизни – это одиночество». Она даже понятия не имеет о по-настоящему страшных вещах.

Отец. Чем старше ты становишься, тем больше походишь на него. Даже почерком. Так, наверно, и бывает: ненавидишь кого-то всю сознательную жизнь, а по итогу выходит, что ненавидел сам себя.

На самом деле, вы всего навсего забили друг на друга. Просто не совпали по времени, так часто бывает в жизни. Когда тебе нужен был отец, у него были другие дела. Когда ему понадобился сын, занятия поинтересней появились уже у тебя.

Твое взросление пришлось на то время, когда у папани, как говаривал Иосиф Виссарионович, началось головокружение от успехов. Слишком много и слишком долго ему удавалось. Он даже купил тебе школьный аттестат. Деталей ты не знаешь, но тут явно не обошлось без директора школы, между прочим, заслуженного педагога России. Ты поступал на платное, и смысла в этой сделке было, как в концептуальном искусстве. Старый просто доказывал себе и окружающим «и это я могу тоже».

До девятнадцати лет он считал тебя своей собственностью, а потом выгнал из дома. Через полгода ты ушел в армию. Отца тем временем как следует макнули башкой в дерьмо.

С руководством всегда так. Только заберутся на колокольню, первое желание – поссать на оставшихся внизу. И только свалившись с нее, они с удивлением осознают, что, оказывается, мочились на самых близких.

Если ты до сих пор жив и не в тюрьме, не в последнюю очередь – это заслуга твоего отца. С твоими анкетными данными тебе светил строго стройбат, без вариантов. Благодаря тщеславию прародителя, ты попал в элиту. То, что тебе удалось тиснуть пару статей в периодическую печать, не полностью его вина, просто без отцовской протекции никто бы не додумался платить тебе за работу.

Естественно, и служить, и писать пришлось самому, но небольшой пинок коленом никогда не повредит.

Твой отец – мудрый человек. Он знает, что из тебя уже ничего путного не выйдет. Он очень мудрый человек.

Небольшие деньги «на жизнь» дает тебе мать, но, естественно, с молчаливого одобрения родственника. Если б не эти более чем скромные суммы, тебе бы пришлось заняться какой-нибудь поебенью, вроде работы.

После твоего трехмесячного заключения и выхода под залог вы поехали на суд. Если бы не отец, тебе бы пришлось полгода дожидаться следующего этапа. Жирный и усатый «ваша честь» понимал, что дело шито белыми нитками и просто тянул время. Заняться в том поселке городского типа было нечем. После суда – на речку купаться, загорать, отгонять оводов. Вечером – есть и пить.

Раз перебрав, он рассказал по секрету, что у тебя есть сводный брат. Звать тоже Саша. Путем нелегких пьяных вычислений ты пришел к выводу, что отец поставил на первенце крест, когда тебе было лет тринадцать – четырнадцать.

По Эйнштейну, безумие – это совершать одни и те же действия, ожидая от них разных результатов.

Мать, по ходу, только делала вид, что не знает, он делал вид, что верит ей. Заставив хранить свою тайну, он, видимо, подумал, что это вас сблизит.

Но вышло наоборот: отношения, которые вы выстраивали по кирпичику, рухнули в одночасье и восстановлению не подлежали. Дело было не в ребенке.

В этой ситуации лет девять как рано было что-то менять. Папа просто решил облегчить душу. Сделать свои проблемы твоими.

Тебе всегда нравились его уши.

Если бы до наступления совершеннолетия тебе бы пришлось хоть раз голодать по его вине, ты бы относился к нему гораздо хуже.

Носить деньги в переднем правом кармане брюк и завязывать галстук «двойным виндзором». Это все чему тебя научил отец. Половина из этого в жизни не пригодилась.

Его дела опять идут в гору. Он опять лезет на ту колокольню.

Сорок лет они прожили в готовности продать душу за заграничную побрякушку. Пока в один прекрасный момент им не сказали: «оставьте ваши душонки при себе, вот вам все, о чем вы мечтали и даже сверх того». Деньги снова стали универсальным товаром, оставалось лишь добыть их вдоволь.

Минуя коммунизм, они оказались рядом с каусаром и гуриями. Они не устают повторять о том, что не понимают тебя. И ты относишься к этому с пониманием. Как это можно не хотеть горбатиться ради бабла, для которого появилось (в наше время такого не было) столько применений?

Интересно, когда в последний раз они были по-настоящему несчастны?

Мать и отец думают, что ты их ненавидишь. Это не так, но это заблуждение выгодно тебе с финансовой точки зрения.

К корням своего генеалогического древа ты испытываешь чувства комнатной температуры. Если они тебя попросят о чем угодно, ты им не откажешь.

Среди них нет ни одного из твоего детства, все из юности. Все, кто не буквы на экране телефона, родом с Колымы. Лучше всего организм усваивает витамины и минералы из продуктов, которые произрастают, пробегают и проплывают рядом с местом рождения.

С этими парнями нет необходимости «фильтровать речь». Вы – внештатные психоаналитики с функцией перетащить мебель друг для друга. Ты относишься к ним, как к ноге мамонта из постоянной экспозиции краеведческого музея. Разве есть причина любить или ненавидеть ее?

Она здесь столько, сколько ты себя помнишь. Можно только знать про эту ногу чуть больше или меньше.

Запчасти к мамонту (по алфавиту).

Банкир. Когда человек не решил, чем хочет заняться, но ясно осознает необходимость высшего образования, перед ним раскрывают свои массивные двери многочисленные юридические и экономические институты.

В том, что Банкир приканчивает второе высшее, в первую очередь, заслуга стальной воли его матери и уже потом снижения уровня преподавания в высших учебных заведениях.

Экономист и, без двух минут, юрист, он за зарплату толкает страну к кризису невозвращения кредитов. Ездит на большой белой машине, не пропускает ни одной домашней игры местной хоккейной команды, всем алкогольным напиткам предпочитает водку, любит маму, группу «Любэ» и дядю Мишу Круга.

Почти не циничен, но в этом ремесле это приходит с трудовым стажем. На вопрос: «как дела?», неизменно отвечает: «хотелось бы лучше». Хотя в жизни у него и так все достаточно аккуратно. Интересно, что он отвечает на вариацию этого вопроса, заданную девушкой после полового акта?

Вы никогда не ссорились. Вам друг от друга ничего не надо, разве что немного слов, понимания и закуски.

С недавних пор он все мерит рублями. Рубль = штука.

Блатные номера на авто – 6 рублей.

Хоккейная майка с его фамилией на спине – 2 рубля 50 копеек.

Месячный абонемент в спортзал – 3 рубля.

Новые колеса – это выгодно продать старые – плюс 70 рублей

Найти во всем этом смысл – бесценно.

Банкир – это капитализм с человеческим лицом. Нормальный индивид с нормальными желаниями.

Он единственный из твоих друзей, кто не трогал наркотики.

Он не пропустил ни один выпуск передачи «Окна».

Уже несколько лет он не приглашает тебя на празднования своих дней рождений, потому что, когда звал, ты все равно не приходил.

Его хобби – это сон по выходным и качать права потребителей. При желании, после ста водки, он может вынести мозг любому представителю сферы обслуживания. Пока его мать не решит, что пришла пора передать его достойной барышне, он не женится. Это произойдет еще не скоро.

Тебе туда на хер не надо, но он единственный, с кем бы ты пошел в разведку.

Ты не знаешь, есть ли у него мечта. Ты, вроде, помнишь, что была.

Батырыч. Когда деревья, мир и сотовые телефоны были большими, а для того, чтоб закончить школу, нужно было просрать ровно столько же лет, сколько уже было просрачено, примерно с тех пор вы и начали находиться на небольшом расстоянии друг от друга. Находиться, потому что общением это можно было назвать с бааааальшой натяжкой. Как Джей и Молчаливый Боб.

Обычно, пока ты практиковался в разговорном жанре, Батырыч собирал очередной гиперболоид. В жизни его интересовали только две вещи: баскетбол и всевозможная техника. Правда, после того как ты в тринадцать лет накурил его в первый раз, список интересов Батырыча разросся аж до трех пунктов.

В те времена у него была другая фамилия и отчество Константинович. Эта чехарда с паспортными данными произошла из-за того, что ему хотелось на большую землю, а долг родине отдавать не хотелось. Ты, как человек два года (минус отпуск, минус сержантские, минус десантные, минус дальневосточные) прозанимавшийся патриотизмом, прекрасно его понимал.

Переехав в Хабаровск четыре месяца назад, Батырыч без проблем устроился наладчиком персональных киборгов, купил себе машину и снял квартиру вместе со своей зазнобой, студенткой второго курса медицинского института.

Батырыч ака Константинович быстро нахавался этого города. Выдержав испытательный срок, он был зачислен в штат. Попутно купил себе три пары обуви, десять раз сходил в кино, один – в ночной клуб, один раз – в модный ночной клуб, поменял масло в тарантайке и загрустил.

Все то время, что Батырыч жил здесь, он ни разу не сыграл в свой любимый баскетбол. Девушка и машина требовали все больше денег, а их добывание отнимало все больше времени, не даря при этом дополнительных удовольствий. Вкладываться нужно было лишь затем, чтоб все оставалось на прежнем уровне.

Он не пил, а ты (совсем, практически никогда) не курил. Временами, с похмелья, ты скидывал ему на трубу. Он заезжал, взрывали у тебя на балконе, смазывали глаза тетризолина гидрохлоридом и, обруливая посты, ехали в торговый центр, где на последнем этаже располагался «BR».

Там, сидя на диванах, Батырыч объяснял тебе, что хочет внутреннего покоя. Легко сказать. А кто не желает обладать этим гаджетом? Меньше чем за восемь месяцев он сменил три города и много чего по мелочи. Он переводил по грабительскому курсу обстоятельства времени в обстоятельства места.

Вылазить из-под одеяла выспавшимся, завтракать косяком и йогуртом. Гулять с собакой, работать в пол накала, три раза в неделю стучать мячик, выступать за город. По выходным ездить на природу. Жить в месте, где всех знаешь и все знают тебя. Где половина твоих друзей менты, половина – бандиты. В городе, где можешь позволить себе роскошь иметь друзей. Не выстраивать отношения с женщинами, а получать от них удовольствие.

Примерно так, собранное из обрывков монологов, и выглядело его перемирие с собой. Все это и еще – мелким шрифтом – не просыпаться в холодном поту от кошмара, который даже не можешь запомнить.

Насчет последнего ты не знал, но все остальное было натурально Магадан.

Военный. Как и многие выпускники военных вузов, сразу после распределения, он наглухо потерял интерес к занятиям спортом и начал обрастать мясом. И хоть его рост немного не дотягивает до 165 см, а вес в килограммах медленно, но верно подбирается к трехзначному числу, назвать его жирным не поворачивается язык. Несмотря на свои плавные линии, сбит он был крепко, как мясник с рынка. Чувствовалась в нем нерастраченная физическая сила. Кроме того, природа щедро удобрила его тестостероном – по этой причине из всего его тела ползли жесткие волосы. Например, на спине они кустились двумя черными крылами. Если зимой выгонят из дома, можно на снегу спать. Ему бы шлем с рогами, боевой молот, хоббита под мышку и айда в ближайший ломбард.

Вот уже несколько лет Военный находится на тернистом пути обретения себя. С каждым следующим приездом в город ты застаешь его на новом этапе развития. Сперва он был махровым националистом, после, отвергая учение Адама Смита, уверовал в меркантилизм. На данный момент, если ты все правильно понял, он занимается поиском идеального сотового телефона.

Женщина, с которой он живет, на несколько лет старше и воспитывает дочь от первого брака. Дело, судя по всему, идет к свадьбе. А Военный тем временем крутит в погонах дырки для новых звезд и готовится принять дела командира роты.

Быть военнослужащим на зарплате – это занятие без перерывов и выходных. Нельзя прийти после наряда домой, отстегнуть резинку на галстуке и стать на день совершенно другим человеком. Если собрался выплачивать по займам с помощью армии, нужно воспринимать за чистую монету всю пропаганду, испытывать гордость и непрерывно совершенствоваться в боевой и политической подготовке. В противном случае – либо сопьешься, либо сойдешь с ума. Впрочем, среди твоих командиров и начальников было несколько душевнобольных алкоголиков, прекрасно справляющихся со своими обязанностями.

В своем ВУЗе он специализировался в искусстве постройки убежищ для генералов на случай восстания машин.

Если Военный входит в раж, он легко может вставить в предложение из трех слов четыре «ебать», два-три «нахуй» и один «ебанный в рот».

Ваше общение – это ретро-вечеринки с хит-парадом общих воспоминаний под изменение сознания. Сложно в двадцать четыре гордиться поступками, совершенными в четырнадцать, но вы стараетесь, ведь другого общего прошлого в наличии нет.

Военный обожает рассказывать длинные анекдоты с неожиданным финалом.

Твоей паранойе у его паранойи учиться и учиться. Военному с вами сложно, он воспринимает гражданку, как вражескую территорию, где каждый прохожий потенциально опасен. И пусть ты и парни – его старые друзья, доверять вам безоговорочно он не может. Военный маскируется под гражданского с помощью телерекламы и выпусков «Comedy Club». Выглядит это не слишком правдоподобно. Он дезориентирован. Его разум понимает все это шевеление, но «по-настоящему чутким может быть только сердце». А оно не бьется в унисон с этой неуставной мерзостью, которую вы, по незнанию, принимаете за жизнь.

С ним все сложнее общаться из-за постоянно прогрессирующей альфасамцовости. Только его мнение имеет значение, даже если оно ошибочно, особенно, если оно ошибочно. При субординации и выслуге лет это верная политика. В обычной беседе – очень напрягает.

Военный – тот случай, когда прекращение общения – залог долгих и прекрасных отношений.

Кермит. После того как ты отдал Военному свой первый «пентиум», коробка с которым служила тебе подставкой под ноутбук, он порылся по сусекам и презентовал тебе один из своих старых телефонов. Ну что ж, теперь у тебя есть труба. Типа, ура.

В меню ты изменил язык на армянский. Красиво, да и ты всегда с уважением относился к представителям этого народа. Айвазовский, Джигарханян, Шер, частично Довлатов, Азнавур, Фрунзе Мкртчян и «System of a Down» в полном составе. Это если не брать в расчет йогурт, коньяк, зеленую краску на долларах и бешеные мультики от «Армянфильм».

Напившись, ты доставал записную книжку и размышлял, кого бы осчастливить. А утром пытался вспомнить темы бесед по списку исходящих.

Трезвым ты общался только с Кермитом, посредством смс. Короткие смешные фразы, микростихи, удачный отрывок из книги, информация о готовящихся к выходу фильмах или новых пластинках. Вы могли отправлять по пять в день или молчать неделями.

Наши расчлененные трупы мешают нам делать тулупы.

Попа Игги Попа.

Готовятся к съемкам «Удушья».

Как на наши именины испекли мы пол Марины.

Мимо меня с гордым видом прошагала курица, несшая в крыльях два золотых яйца, на матовой поверхности которых играло солнце. «Ебашь ее, ебашь!» – услышал я сиплый голос за своей спиной.

Гейша в собственном саке.

Каждому иранцу по ранцу.

Заебало!

Что?

Фсе!

Новый чупа-чупс антимоль.

Сажусь я утром на Камаз и еду поступать в Хамас.

ДК «Гопников».

Любил пропустить стаканчик, но обычно ни одного не пропускал.

Стаканы заменяемы, подстаканники вечны.

Под группу «Prodigy» я искал ее точку «джи».

Лень – матушка, алкоголизм – батюшка.

Тяжело дыша, он любил мыша.

Ваши ноги пахнут плинтусом

Евгеник Женя

И ножовкой по металлу он ей двинул по ебалу

Когда я пьян, жизнь моя становится бессмысленной, когда трезв – еще и безрадостной.

Цельным натурам повод не нужен.

Перемен требует дядя Вазген.

Старые бляди делают новых людей.

Он не дожил каких-то 48 лет до семидесятипятилетия.

Член королевского общества слепых.

Порнодобывающая компания.

Унесенные вермутом.

Чуть не устроился на ликероводочный грузчиком, но потом рассудил, что мечта должна оставаться мечтой.

Куча. «Скажи мне кто твой друг, и я скажу кто ты». Эта фраза используется всегда как обвинение.

«Ты такой великодушный, красивый, умный и скромный, просто копия своего друга, а уж когда ты начинаешь спасать тропические леса, я даже иногда вас путаю». Неа. Это может означать только: «Ты мне всю жизнь исковеркал, лживая, никчемная, ленивая тварь, не способная довести женщину до оргазма. Хотя, чему тут удивляться? Вылитый, блядь, дружок, та же пьянь. И перестань раскидывать носки по всей комнате, свинье. Там суп на плите, иди пожри».

Куча – это все, что ты не любишь в себе, от чего с большим или меньшим успехом стремишься избавиться. Он называет тебя лучшим другом. Если бы он узнал, как провел последние пять минут твой предпоследний лучший друг, он не был бы так категоричен в определениях.

Люди со сходными пороками тянутся друг к другу. Разделенный на два и больше, он уже не так бросается в глаза окружающим. Вот добродетели не подпадают под арифметические действия, они либо есть, либо извиняйте.

Несмотря на то, что его телефон звонит раз тридцать в течение дня, а иногда просто раскаляется до бела, друзей у него не очень много. По совести, их нет вовсе. Во всяком случае, ты ни одного не знаешь.

Личность он, надо признать, специфическая. На редкого любителя.

Его профиль – авто. Звук и сигнализации. Если верить ему, в этом он хорош. Верить ли Куче? Вопрос непростой.

Куча скользок и подколоден, поймать его на лжи – занятие архисложное.

Он неплохой рассказчик. У него своя квартира в центре города. Высшее образование. Небольшая автомастерская. Три девушки простаивают в очереди на его фамилию.

И, тем не менее, он врет, по мелочам и по-крупному, и надо, и не надо. Он переписывает свое прошлое как учебник истории. И с каждым новым изданием его образ выходит все более величественным, а блеск солнца, отраженный от позолоты памятника, сжигает птиц, летящих слишком низко.

Куда девался сутулый, длинный очкарик с идиотским смехом и шахматной доской в рюкзаке? Ты явно пропустил момент, когда Морфиус завел Кучу за угол и насильно накормил колесами.

Есть такие люди, которых ничто не может удовлетворить. И даже мать сыра земля окажется для него недостаточно сыра. Он никак не может себя засатисфакать. Сделать что-то и увидеть, что это хорошо. К тому же он феноменально ленив. Вот два этих противоположных по сути вектора и образуют на пересечении точку его страданий.

Ты нормально относишься к людям, вернее, ты их понимаешь. Но, по возможности, стараешься быть один. Нельзя сказать, что Кучер ненавидит род людской, он его попросту презирает. А тех, кого не презирает, тому завидует. И от этого его презрение эволюционирует в ненависть. Но один он не может. Причем, чем хуже относится к нему человек, тем сильнее Кучер жаждет его расположения.

Единственное, что тебе не нравится в нем, это то, что недавно он решил, что для его героя будет правильно пить только «красную этикетку». Не был бы ты алкоголиком, в жизнь не составил бы ему компанию.

С 2001 года он состоит в «Единой России». ВПЕРЕД, СИНИЕ МЕДВЕДИ! В его защиту надо отметить, что он ни разу не замарал себя партийными взносами. Пока такие ребята у руля, ты спокоен за фашистский режим в этой стране.

Если Кучер не знает ответа на вопрос, он его придумывает. И в такие моменты слушать его истинное удовольствие. Иногда подделка бывает лучше оригинала.

Фафа. Приехав в город, ты первым делом позвонил по телефону, который дала тебе мать. Усталый и прокуренный мужской голос задал тебе четыре вопроса, сказал, что следствие еще не закончено, поблагодарил и попросил позвонить, если ты вспомнишь что-то еще или соберешься уехать.

Как жить? Убили твоего друга и никому нет до этого дела. Странно выходит, гибель близкого человека совместима с жизнью, шнурок из Малайзии – нет.

Первую неделю ты еще порывался позвонить его матушке, выразить соболезнования, сказать слова утешения. Этот благородный порыв быстро поутих.

Через общих знакомых об инциденте узнали Военный и Батырыч. Помянули, пообщались, забыли. Два или три раза разговор на эту тему затевала твоя мать. Однако, обсосав до костей, потеряла к нему интерес.

Как всегда незаметно, лето перетекло в раннюю осень, а та, в свою очередь, сменилась средней. Начался сезон дождей. В Хабаровске может зарядить ливень, под которым промокаешь насквозь за минуту, зарядить и не переставать несколько дней кряду.

По осени у тебя всегда депрессия. Очередной год подходил к концу. Еще один год.

В этом году ты начал книгу и закончил своего лучшего друга.

Ты не боялся проболтаться о втором кому-нибудь по пьяной лавке. За свою жизнь ты слышал не менее шести подобных откровений, и два из них точно были правдой. Люди редко обращают внимание на подобные исповеди. Тем паче, ты еще то трепло.

По осени, из-за холода и сырости, у тебя начинает ломить правую ступню (несколько лет назад на нее упала двухсотлитровая бочка саляры). Когда боль становилась невыносимой, ты глушил ее алкоголем. С таким меню плохо сочетается физкультура.

Когда ты садился за клавиши, выходило около пары страниц. Если выхлоп был шесть листов за семь дней, то неделю можно было назвать удачной.

Прошло уже больше месяца, а ночных поллюций было не видать. В «винампе» выступали только женщины, сольно и в составе ансамблей. Это был верный признак переизбытка спермы в организме. Иногда к горлу подкатывала огромная нежность. И тебе невыносимо не хватало человека, с которым ты бы мог ей поделиться. Ты знал, что это обман, твоего вселенского запаса любви вряд ли хватит больше чем на пару недель, а, израсходовав его, ты снова продолжишь автономное плаванье.

Когда ты увидел его в первый раз, то выронил стакан из рук. Тебя как приморозило к стулу, ты напрягся как пружина, вскочил и побежал к двери, секунду провозился с замком, выбежал и через мгновение был в гостиной. Он уже стоял там, слева от камина, стоял и, не моргая, смотрел на тебя. Ты развернулся и забежал на кухню. Кухня была пуста. Ты перевел дыхание. Развернулся и столкнулся с ним нос к носу. От неожиданности ты попятился, запнулся и со всего размаха упал головой о табурет.

Судя по вытекшей из рассечения на лбу крови, без сознания ты пробыл совсем недолго.

На нем был черный костюм, стойка поверх белой рубашки. Лицо его посинело и заострилось. Фафины веки были срезаны, однако на белке не было ни зрачка, ни радужки. Его глаза были похожи на два вареных яйца, с которых сняли скорлупу и засунули в пустующие глазницы. Ботинок и носков на его ногах не было. Он не предпринимал никаких действий. Было не ясно, видит ли он тебя вообще. Ты решил подняться и тут же, подломившись, упал. В твоей правой ступне засел осколок из разбитого стакана, который ты не заметил, пока носился туда-сюда курицей без головы.

Допрыгав на одной ноге до ящика с инструментами, ты, с помощью круглогубцев, вынул стекло из ноги. И, вернувшись в кухню, так же на одной ноге, вылил в рану йод и туго перемотал бинтом.

Прихожая, гостиная, твоя и кухня были в крови. Ты выпил две рюмки спирта, влил два колпачка жидкости для мытья полов в ведро горячей воды и, прихрамывая, начал уборку.

В какую бы комнату ты ни пошел, Фафа был уже там. Ты упорно игнорировал его, разумно рассудив, что это или полтергейст, или шизофрения. Ну что ж, бывает и хуже.

Придя домой, мать похвалила тебя за вымытые полы, огорчилась, что ты выпил и ушла на массаж. Ты закончил приборку, выпил еще рюмок пять, пока Фафа смотрел на тебя, и отрубился.

Его не было. Следующим утром ты обошел все комнаты и не встретил его. Обрадовавшись, зашел, прихрамывая, на кухню и заварил чашку чая. Примерно на половине кружки ты почувствовал холод и запах солидола. Даже не запах, а как будто тебе напихали полные ноздри промышленной смазки, все на свете пахло солидолом. Он сидел на стуле справа от тебя, сидел и смотрел прогноз погоды.

Методом «научного тыка» ты выяснил, что он материализуется, стоит тебе только захмелеть. Тот еще оказался кайфолом твой дружбан. Когда он появляется, температура в комнате, вроде как, падает. Тебе пришлось отказаться от спирта в пользу крепленого вина, чтоб не видеть его по утрам. Да и пить ты стал гораздо реже. Стоило тебе намахнуть, где угодно, и ты был уже не одинок. Еще ему нравилась песня «SOAD» «Lonely Day». Когда ты ставил ее по-пьяни, Саша начинал улыбаться, и от этого действительно бросало в дрожь. За его синими губами не было ничего: ни зубов, ни языка, ни неба, только бесконечный мрак и это пугало не на шутку.

Думая о возмездии, ты представлял себе что-нибудь менее экзотичное. Следователя-садиста, переполненную камеру и алчного адвоката. Ну, может быть, Фафиного брата с мачете наперевес. Расклад с «кентервильским привидением» в расчет не брался.

Не отойдя от первоначального шока, ты решил достать таблеток и заняться самолечением. Но, рассмотрев проблему всесторонне, ты понял, что в этом нет смысла. Во время приема препаратов не рекомендуется пить, а трезвым у тебя никаких видений не возникает.

Видимо, Фафа ждал, что ты придешь с повинной или кончишь себя. Ну что ж, пусть возьмет в каждую свою промерзшую руку по флагу и так стоит.

Ты видишь мертвых людей. К этому можно привыкнуть.

Ты бы действительно удивился, познакомившись с погодкой, который вытачивает детали для пулеметов или работает плотником. Того, кто хоть что-то производит. Удивился бы намного сильнее, чем узрев говорящего таракана или пришельцев. Ну что ты, говорящих тараканов не встречал? А пришельцы тебе просто не интересны.

Мы давно уже ничего не создаем. Все уже придумано и расписано. Меняются только цвета на этикетках. Мы продаем, перераспределяем, национализируем. Качаем природные ресурсы. Осуществляем рейдерские захваты. Не государство, а ларек со «сникерсами». Взял по рублю, продал за три. В этой стране и коктейль Молотова никто толком не приготовит, не говоря уже о гремучем студне. Если проанализировать твой ближний круг, то:

Мать паразитирует на страхе перед смертью и на нежной любви людей к собственности.

Отец и Банкир дают деньги в рост.

Военный преимущественно хуйней мается.

Батырыч и Кучер переносят детали с одного места на другое.

Кермит косит от армии под видом приобретения знаний.

Фафа (если он не улыбка маразма) зря напрягается.

Только Эльвира Ивановна делает белые грибы лучше, да ты придумываешь новую последовательность для букв и символов.

Эта часть суши так упорно и в муках лезла из третьего мира во второй, что производить что-либо, кроме услуг, считается в ее границах дурным тоном.

 

  

 Она

 

― Эй, подъем, подъем, ― слышишь ты шепчущий, немного встревоженный голос над своим ухом, ― встааааавааай, ― сильно трясут тебя за плечо.

Один из немногих плюсов подобной беспутной жизни – это возможность дрыхнуть сколько влезет. Пока спишь, не испытываешь голода, жажды или желания вздремнуть. Кроме того, задарма показывают сны (которых ты, правда, давно не смотрел). Но ничто так не раздражает бодрствующего, как спящий.

― Да вставай же, ― чувствуешь, как с тебя резким движением сдергивают одеяло.

Разлепив правый глаз, ты увидел знакомую люстру и незнакомую девушку.

― О, привет, как дела? ― спросил ты первое, что пришло на ум.

― Где туалет?

― Так, туалет, ― начал ты объяснять, приподнявшись на локтях и не сводя глаз со своего утреннего стояка. ― Значит, аааммм, выходишь в прихожую, напротив входной, ― показываешь ты пальцем путь по мере объяснения, ― две двери, иди в любую.

Едва ты закончил, как она уже выбежала из комнаты. Подождав, пока звуки ее топота станут тише, ты вскочил с матраса и начал очень быстро соображать.

Ты голый, ваша одежда и обувь разбросаны по всей комнате. ЧТО БЫЛО ВЧЕРА??? Ты наступаешь в какую-то дрянь. Облокотившись рукой о стену, двумя пальцами, с омерзением, медленно отдираешь от ступни что-то холодное и маслянистое. Судя по всему, это что-то ты вчера попытался надуть своим семенем. О, а вот и его братишка, прилипший к матрасу. Хоть в данной ситуации это не было первостепенной проблемой, ты подумал, что эксперимент с поллюциями сорвался и придется все начинать сначала. Нажав несколько кнопок на часах, ты определил, что сейчас 10:34, суббота. Это успокаивало. Родители в бане. А Бабка на выгуле. Ты одел трусы и принялся искать в вещах курево. Но обнаружил только нераспечатанный контрацептив, платок и триста мятых денег. Когда ты начал разглаживать их, вошла она.

― Все нашла? ― спросил ты, разглядывая девушку.

― Ни фига себе, у тебя два туалета, ― сказала она это так, будто в каждом висело по «Моне Лизе» в подлиннике.

― Дело за малым – отрастить вторую жопу, ― сказал ты. ― Завтракать будешь?

― Да, нормально, ― сказала она, улыбнувшись и обнажив ямочки на щеках.

― Только после вас, ― указал ты рукой на дверь, ведущую из комнаты.

На ней были белые хлопковые трусики и белая майка с красной надписью АЦ/ДЦ по-английски. Хорошие девочки носят белое белье, но не трахаются с кем попало в день знакомства. Ростом она была на полторы головы ниже тебя. Ее плечи и руки были усыпаны веснушками. Относительно узкой спины девушка была достаточно широка в бедрах, а ноги ее отличались легкой кривинкой.

― Мощно, ― сказала она, входя в кухню, ― ты живешь с родителями?

― Де-факто я не живу здесь. Бываю проездом. Чай, кофе, горячий шоколад?

― Кофе. Проездом куда?

― Если планы не изменятся, то в ад, ― сказал ты, заправляя машину водой и молотым. ― Сахар, сливки?

― Не надо.

― Что-нибудь поесть? ― спросил ты, насыпая себе в кружку зеленого чая.

― Нет. Курить можно?

― На балконе, и мне одну достань.

Вы стояли у открытой фрамуги и дымили «пол мылом восьмеркой», отпивая из своих чашек.

Ее желтые волосы были подстрижены так, что едва доставали до бровей, а форма лица напоминала штык саперной лопаты, страдающей анорексией. Пухлые губки. Нос не большой, а широкий. Глаза, что твой абсент в стакане, под левым две родинки – перевернутый умлаут. Размеры груди наводили на мысль, что ее дети будут голодать. Она выглядела только что сошедшей со стапелей, очень-очень юной. На вскидку – года три, и то при высококлассном адвокате.

За окном было солнечно, ветрено и осень.

― Это центр? ― спросила она, чуть высунувшись в окно и изучая окрестности.

― Где-то так, ― сказал ты, разглядывая ее попку.

― Товарищ Бендер, да ты мажор, ― улыбнулась она, завершив осмотр.

― Товарищ Бендер? Ах, ну да, шутка. Смешно.

Недавно ты набил на левом предплечье Бендера из «Футурамы» с автоматом Томсона в руках. Татуировка была совсем свежая. И ты, еще не совсем привыкший, порой долго и недоверчиво разглядывал ее с похмела.

― Вроде нет, но со стороны оно всегда виднее, ― сказал ты, выдохнув дым. ―  Думаешь, мажор?

― Пока не понятно.

― Ладно, дашь мне знать, когда что-нибудь прояснится.

― Буду держать тебя в курсе, ― качнула она головой, как бы говоря: не сомневайся.

― Отлично.

У тебя было еще два часа, чтоб отделаться от нее. Не слишком грубо, но и не так, чтоб она начала планировать день свадьбы. Накормить, поболтать, посадить на такси. Она, конечно, хорошенькая, но не стоит затягивать. Из этого все равно ничего не выйдет. Никогда не выходило.

Ты открыл морозилку, там, один на другом, стояли три брикета с шоколадным мороженым.

― Любишь шоколадное мороженое? ― спросил ты, не поворачиваясь к ней.

― Нормально.

― Я вот шоколад люблю, а шоколадное мороженое не очень. А мутер только такое и покупает. Как насчет молочного коктейля?

― Нормально.

Достав из шкафа блендер, ты нарубил в него чуть больше половины коробки, залил молоком и завинтил крышку.

― Голова не болит? Только не говори «нормально».

― Побаливает.

― Потерпишь немного?

― Нормально.

Хмыкнув, ты переключил пластиковый тумблер, подсвеченный изнутри красным. Квартира наполнилась гулом и жужжанием. Ножи буксовали несколько секунд в кусках мороженого, а затем начали взбивать пену.

― Хабаровская резня кухонным комбайном 3, ― сказал ты, наполняя два высоких пивных фужера и запуская в каждый по паре трубочек.

Она плотно обхватила трубочки губами, втянула массу, от этого у нее ввалились щеки и выступили скулы, после чего сказала:

― Вкусно.

― Наслаждайся.

― Покажи квартиру.

― Хорошо, только и ты сделай для меня кое-что.

― Смотря что? ― было видно, как девочка немного напряглась.

― Без обид. Скажи, как тебя зовут.

Мгновение она выглядела озадаченной, но после громко и звонко рассмеялась.

― Тяжелый случай, ― сказала она.

― Без обид, ― повторил ты.

― Кира.

― Как? Ира?

― Кира, первая «К».

― Красивое имя.

― Спасибо.

― А по-настоящему?

― А по лицу?

― Вопрос снят с повестки дня, ― сказал ты, вставая из-за стола, держа стакан в руке. ― Ну что, Кира на «К». Пристегните ремни и не курить.

Она тоже подхватила свой стакан и двинулась за тобой.

― Так, ― начал ты, ― с удобствами ты уже ознакомилась. Вот за этой дверью живет зло.

― Сколько тут книг.

― Да, зло, оно такое, ну пойдем, а то навлечем на себя древнее проклятье.

Вы пересекли прихожую по диагонали.

― Это гостиная.

― Ты подстрелил? ― Кира проводит рукой по шкуре, покрывающей кресло-качалку.

― Нет. К тому же, с чего ты взяла, что его подстрелили? Может, он просто сбросил шкуру, как ужик.

― Разве гималайские медведи не занесены в красную книгу? ― спросила она, садясь в кресло, раскачиваясь и поглаживая блестящий мех.

― Нет, мы ими просто офигенно гордимся, но это не мешает пускать их на сувениры.

Она подходит к бару и начинает разглядывать бутылки, кресло за ее спиной продолжает раскачиваться еще какое-то время.

― Как насчет по глотку текилы? ― смотрит она на тебя.

― Если я с утра начну пить текилу, то через неделю я буду сидеть опухший, в сомбреро, на границе с Мексикой. Кстати, барышня, вам восемнадцать-то есть? В ГЛАЗА СМОТРЕТЬ, ― сказал ты нарочито строгим голосом, наклонившись так, чтоб ваши взгляды пересеклись. В ее малахитовых, под этим освещением, глазах, словно застывшие в камне, проступали одновременно и злоба, и грусть.

― Алло, мы вчера пили за мой День рождения. Девятнадцать лет. Забыл?

― Виновен, ваша честь, ― сказал ты, снимая с полки бутылку «Don Agustin», пойдем, именинница, ― приобнял ты ее за талию. ― Вива, бля, Мексико.

Вы уселись на кухне, ты достал рюмки, откупорил похожую на графинчик бутылку. Налил по одной и достал из шкафа конфет.

― Знаешь, не люблю я этих лишних понтов с цитрусовыми и солью. Да и лаймов у меня нет. Давай, ― сказал ты, поднимая рюмку, ― за твои девятнадцать.

― Зло, ― сморщила Кира личико, разматывая фольгу.

Холод и сырость выворачивали ступню, да еще этот прокол, который никак не хотел затягиваться и периодически кровоточил. Пить два дня подряд – звучит как давно не игравшая любимая пластинка. Ты знал, что минут через десять запахнет солидолом, но кактусовый самогон уравновешивал. Пробежавшись по каналам, ты остановился на южно-корейском. Даже без перевода в нем было больше смысла, чем в оставшихся двадцати девяти и женский бокс.

― Еще по одной, ― не спрашивал, а, скорее, констатировал ты, наполняя рюмки.

Кира ничего не ответила, только кивнула.

― За знакомство, что ли или, ― предложил ты, подняв рюмку.

― Можно, а как тебя зовут?

― Ты посмотри, все интересней и интересней, ― сказал ты, прищурившись, ― Давай выпьем.

После того как ваши рюмки соприкоснулись с едва уловимым звоном, ты влил в себя порцию и запил молочным коктейлем.

― Итак, больная, давно это у вас? И заранее предупреждаю, симуляция амнезии подлежит принудительному лечению.

― Что, ― засмеялась она, ― я не забыла, ты мне просто не сказал вчера. Твои друзья называли тебя Гвоздем, я – товарищем Бендером.

― Что за друзья?

― Один длинный такой, худой, другой ― короткий и толстый.

Друзья. Покореженные обгоревшие обломки вчерашнего дня начали медленно всплывать из недр памяти.

Мы сидели у Кучи. Военный привез травы. Брал он ее где-то в своей части. Приход от нее был сравним с падением на голову двадцатикилограммового мешка ацетоновой муки. От тяги было ощущение, будто смотришь со стороны на то, как медленно тупеешь.

Денег было валом, но идти в магазин всех обломало, и поэтому снимались вы «редлейблом» с «редбулом». Ебаный насрать, как это вообще пить можно? За чашкой крепкого чая, сразу после того как тебя вывернуло вискарем в унитаз, у Кучи открылась подвижуха и он предложил сходить куда-нибудь. Жаба-путешественник.

Любитель шотландского пойла кусался со швейцарами. Военный и ты курили рядышком, на случай, если Куче начнут чистить вывеску. Народ топтался у входа в надежде оказаться по другую сторону. Если вы с Военным выглядели как два цивильных гопника, то Куча был похож на водопроводчика, решившего сбацать пару энергичных танцев по пути со смены, на что также указывали плоскогубцы, торчащие из заднего кармана его чуть-чуть замаранных машинным маслом джинсов.

После угрозы вызвать милицию он достал свой смартфон, набрал номер и заговорил в трубку, не отходя от охранников.

― Толя, здравствуй. ― Узнал? Толян, че за хуйня? Я стою у твоего… нет… да. Да нормальные. Я и два товарища. Да, говорил, сейчас даю.

Сказав это, он передал телефон главному из заградотряда. Тот пообтекал секунд пятнадцать и, ничего не говоря, отдал телефон, подняв шлагбаум.

«Рио-рита, Рио-рита, вертится фокстрот. На площадке танцевальной сорок первый год».

Куча сказал: «так бы сразу», Военный выкинул сигарету. Фафа шел первым, ты повернулся к молоденькой девушке, которую отфутболили перед вами. Она ни на что особо не надеялась, просто осталась на ваше бесплатное шоу.

― Потанцуем? ― спросил ты у нее.

― Пойдем, ― сказала она и, подойдя, взяла тебя под локоть.

Охрана хотела возразить, но передумала. Когда вы входили в чрево клуба, они смотрели на вашу компанию с нескрываемой ненавистью.

При других бы обстоятельствах… но мы уже надели наши пижамы…так что сегодня вам просто повезло.

Сторожам хотелось насилия, но они не могли себе позволить действовать опрометчиво. На их плечах лежала огромная ответственность. От сырости у них завелись жены, детей их заставили взять под угрозой отключения газа, а теперь все это нужно было кормить по нескольку раз в день. Быдло капитализма.

― Еще б нас не пустили, ― начал хвастливо Куча, перекрикивая музыку, ― я всей ихней кодле сиги ставил.

Будь полезен и люди к тебе потянутся, ― сказал ты в ответ, но никто тебя не услышал.

― Коль вставил б лучше этот куб, мы не пошли бы в сраный клуб, ― выдал ты, разливая по третьей. Алкогольное опьянение вкрадчиво начало оказывать свой эффект. За спиной девушки стоял Фафа и скалился своим, полным мрака, ртом.

― Как ты сказал? ― спросила Кира, беря наполненную рюмку.

― Ну, знаешь: «Три мудреца в одном тазу поплыли по морю в грозу. Будь попрочнее старый таз, длиннее был бы мой рассказ».

― Ты так и не назвал своего имени, ― сказала она, смотря в телевизор.

― В нашей семье традиция всех мальчиков называть Зиновий.

― Значит, ты – Зиновий Зиновьевич?

― Вообще-то, Александр Борисович, но, если тебе не сложно, и впредь называй меня товарищ Бендер. Нравится.

― А ты забавный, ― сказала девушка, ― еще вчера так смешно говорил про курсы трактористов что-то.

― Ух ты, опять, видимо, контузия открылась, ― сказал ты, ощупывая голову.

― Почему Гвоздь? ― спросила она, выпив.

― Ржавый и погнутый, ― наливаешь ты еще по одной.

Как-то становится просто, логично, а главное, понятно и единственно возможно. Корейки на экране, текила на завтрак, «мишка на севере», девушка на стуле, на девушке майка, на майке проступают какие-то странные контуры сосков, на улице осень, на небе солнце, на ступне повязка, в голове гудит, на сердце пусто.

― Не хотелось никого видеть из знакомых, ― говорит она, выдыхая дым. – Думаешь, это странно?

Ты об этом вообще не думаешь, но ответить надо, и ты говоришь:

― Я уже два года не праздную свой День рождения.

― Честно-честно? ― удивляется она.

― Зачем мне врать, ― устало говоришь ты.

― И как успехи?

― Пока не очень.

― Почему?

― Когда перестаешь отмечать, то понимаешь… как сказать-то. Что это ни разу не твой праздник. Он, короче, для всех, кроме тебя. Когда я первый раз решил не отмечать, то сообщил об этом всем, кто меня обычно поздравляет. И знаешь, все забили хуй на мою просьбу. Каждый из них позвонил и поздравил. Правда, ни одного подарка я так и не получил.

― Лучше б наоборот.

― Да ну, если не деньги, то всегда дарят всякую шлаебонь, а если деньги, то мало. Могут еще алкоголя задарить, но обычно сам дарящий его и выпивает. Короче – праздник, который всегда отстой.

― Я вчера телефон отключила.

― Неа, не канает. Пусть даже через неделю, каждый позвонит и выскажется. Правда, есть один способ, ― говоришь, выбрасывая сигарету и глядя Саше прямо в глаза. ― Не поздравлять их.

― Работает? ― она тоже выкидывает сигарету и оборачивается, узнать, куда направлен твой пристальный взгляд.

― Не все сразу. Давай еще по одной, что-то холодно.

― Если друзья-товарищи, ― разматываешь ты конфетные пеленки, ― поздравляют, чтобы и их кто-нибудь поздравлял. Папы-мамы же считают, кто тайно, кто напоказ, что это сугубо их праздник и это ты их должен поздравлять.

― Наверно, это в чем-то правильно, ― говорит она, закончив хлюпать остатками коктейля на донышке стакана.

― Давай посмотрим. Мужчина кончает в женщину в благоприятный день. С этим и умственно отсталый, блядь, справится. Месяцев шесть к матери относятся, как к царской особе. Потом надо просто высрать ребенка, абзац.

― Ты хоть представляешь, как это больно? ― чуть подается она вперед и глаза ее сужаются.

«Примерно так же, как и ты» – мелькает в твоей голове, но остается неозвученным.

― Кира, представь себе, пожалуйста, женщину, вот-вот готовую родить, ее красное, потное, опухшее от натуги лицо. Врач харкается инструкциями, акушеры суетятся, и вдруг роженица приподнимается и говорит: «Неее, я на этот журнал не подписывалась». Встает, заталкивает рукой ребенка поглубже в матку и выходит за дверь. Поступок – это когда есть выбор. Когда выбора нет – это не поступок и уж – факт – не подвиг.

― Это бред сумасшедшего, ― говорит она, пододвигая к себе твой коктейль.

― По мне, это бред вполне нормального человека.

― А когда у тебя день рождения? ― спрашивает она.

― Зимой.

― А когда зимой?

― Второго декабря.

― Как у Бритни Спирс, ― смеется девушка.

― Это сейчас в школе проходят? ― спросил ты, наливая.

― Нет, ― засмеялась она,― моя любимая певица была. Ты че, я так тащилась.

― Я в школе «Offspring`ом» болел, но будь я проклят, если знаю дату рождения хоть кого-то из коллектива. А еще второе декабря – Международный день борьбы за отмену рабства.

― Серьезно?

― «Конвенция о борьбе с торговлей людьми и эксплуатацией проституции третьими лицами». То есть, хочешь смотреть – плати. И еще в этот день умерли Де Сад, Пабло Диабло, Кортес и солистка «Shocking Blue», не помню имени.

― Что за «шокинблю»?

― Под одну из их песен женщины земли бреют себе ноги.

― Я кремом пользуюсь.

― Тогда извини, ― сказал ты, поднимая рюмку, ― за эпиляцию.

Вы выпили примерно полбутылки. Мысль о том, что надо от девушки поскорее избавиться, перенеслась с центра на периферию сознания. Хорошо сидим, далеко глядим. Она изящно вынимает бумажную салфетку из коробки, стоящей на столе. Ее ногти подстрижены коротко и покрыты бесцветным лаком, кое-где на пальцы накручены простые серебряные колечки. «Just like your life so soft and clean». Обращаешь ты внимание на маленькие золотые буквы, что тянутся по торцу картона с подтирками.

― Ты единственный ребенок в семье?

― Расскажи лучше что-нибудь, ― предложил ты.

― Спрашивай.

― Проведи для меня презентацию.

― Презентацию?

― Ну да, знакомство – это всегда презентация. А учитывая, что вчерашний день я помню преимущественно с начала, у тебя есть второй шанс правильно позиционировать продукт под названием «Кира».

― Товарищ Бендер, я не вижу причин как-то себя позиционировать.

― Товарищ Кира, для этого есть пятнадцать причин, во-первых, распределением текилы занимаюсь я.

― Убедил, ― сказала она, улыбаясь, ― ты пока распределяй, а я начну позиционироваться.

Ты обратил внимание, что, когда она одновременно улыбается и говорит, ее челюсть сдвигается самую малость влево.

― Мне девятнадцать лет.

― И один день, ― поправил ты.

― Да, девятнадцать лет и один день, я учусь на втором курсе в «железке», по специальности – мировая экономика. Живу с отчимом, у меня есть младший брат, он в Суворовском училище, я очень его люблю, еще люблю текилу, ― рассмеялась она, ― ну, ты заметил. Фильмы Линча, японскую еду, Мураками. Не люблю людей, которые врут, пиво и ездить в поездах на большие расстояния. Вот так.

― Врут все. Если ты не любишь людей, которые врут, правильней сказать, что ты вообще людей не любишь. И о каком именно Мураками мы говорим?

― Рю.

― А тебе?

― А мне Линч не нравится.

― Почему это?

― Все эти пять человек блюют пять раз на Лору Палмер…

― Шесть человек, я не знала… ― обрывается девушка, поправляя тебя, глаза ее немного округляются и она, понизив тон, говорит, ― там какая-то женщина.

Ты поворачиваешься и видишь: у холодильника, в каракулевой шубе, стоит Бабка, во всем ее облике немой укор.

― Ты ее тоже видишь, а я думал меня одного глючит, ― вы начинаете ржать, как обкуренные пони. ― Ладно, бери стаканы, пойдем в мою комнату.

― Боря, можно тебя на минутку? ― обращается Эльвира Ивановна к тебе.

― Нет, ― говоришь ты, смеясь и продолжая идти.

― Что отец на это скажет? ― она произносит это с едва уловимой победной истерикой в старческом голосе. Четыре туза и джокер из рукава.

Переставая смеяться, оборачиваешься, подходишь к ней и говоришь:

― Вот сами у него и узнайте, ― ты загибаешь руку в пионерском салюте, говоря при этом, ― привет семье.

Зайдя в комнату, вы составили припасы на окно, ты воткнул штепсель от матраса в розетку и тот, завывая метелью, начал подниматься как тесто в печи.

― Может, мне лучше уйти? ― спросила девушка.

― Да сиди пока, на разговор с предками я уже приглашен.

― Сильно попал?

― Да ерунда, но, видимо, съехать мне придется на днях.

― Куда?

― Да чтоб я знал. Выпьем?

― Давай.

― Даю.

По пути в комнату ты заметил, что девушка почти не шаталась. Пить она умела, это наталкивало на мысли о том, что занимается она этим не первый год. С другой стороны, как с таким именем не пить?

― За что? ― спросил ты, передавая рюмку.

― Не знаю.

― И я.

Пока она курила на балконе, ты поставил «Pixies», альбом «Surfer Rosa». Фафа сидел на трясущемся холодильнике, свесив ноги и покачивая головой в такт барабанному бою песни «Bone Machine».

― Ты был когда-нибудь в синагоге? ― спросила она, закрывая дверь на балкон.

― Нет.

― Почему?

― Не думаю, что там меня научат превращать воду в вино.

― Я не поняла, ― сказала Кира.

― Не бери в голову, ― махнул ты рукой, ― старая история.

Она ложится на матрас и, зажмурившись, потягивается кошкой, фиксируя губы в улыбке, полной блаженства. Сейчас она чувствует только солнечный свет, пробивающийся желтым теплом сквозь тонкие веки, но она в курсе, что в этот момент ты любуешься ей. А ты знаешь, что ей это известно. До того, как она открывает глаза, ты подходишь к окну, становишься к ней спиной и наливаешь следующие две рюмки.

― Эта комната какая-то мертвая, ― говорит она за твоей спиной.

― А елка? ― парируешь ты.

― Она из пластмассы.

― Говори тише, ты можешь ее обидеть.

― Елочка, прости, пожалуйста, ― ты поворачиваешься и видишь, как Кира гладит зеленые ветки, прижимает их к щекам и что-то им шепчет.

Ты думаешь, что, наверно, пора закругляться. Девушку домой, себя под душ. Садишься на надувной лежак и ставишь шоты перед собой.

― Даже искусственные елки заслуживают хорошего отношения, ― сказал ты, обращая тем самым на себя внимание девушки. Она, заметив рюмки, подходит и садится рядом с тобой.

― За пластиковые лесонасаждения, ― чокаешься и выпиваешь. Разворачиваешь конфету, металлически шелестя фольгой, откусываешь половину, а вторую протягиваешь Кире.

Она не берет ее, а подносит твою кисть к своему рту и, глядя тебе в глаза, слегка касается губами твоих пальцев. Затем отстраняется и начинает жевать с таким невинным видом, будто ничего не произошло.

Целомудренность. О ней просишь ты, но минут через двадцать.

Ты знаешь, что кончиться это может либо паршиво, либо трагично. И тебе не терпится узнать, как же именно.

Ты легонько дотрагиваешься до ее плеча подушечками пальцев, оставляя на нем следы потекшего шоколада. Кира поворачивается, сперва с легким укором смотрит на твою кисть и через несколько секунд тебе в глаза.

Она переводит взгляд с твоих глаз на твои губы в то время, пока твоя голова медленно приближается к ее.

Ты чувствуешь, как кровь ударами раздирает кожу на твоих висках. Ее губы совсем близко, но последний микрон должна преодолеть девушка.

Она прикрывает веки, но не до конца, от чего начинает трепетать ресницами, похожими сейчас на крылья бабочки, попавшей в сачок. И ты чувствуешь, как ее губы касаются твоих. Стыковка завершена успешно.

У ее поцелуя вкус текилы, шоколада и пепельницы. Но главное не это. От него сладко перехватывает дыхание, как будто кончился весь земной кислород, за исключением пары вздохов в ее легких. И так хорошо, как сейчас, не будет уже никогда.

Долгий страстный поцелуй – как правило, один из самых простых способов отработать свои четыре с половиной минуты предварительных ласк. Но сейчас тебе ни за что не хотелось отрываться от этого жаркого рта с маленьким проворным языком.

Твои руки гуляют по острым лопаткам, по пунктирной линии позвоночника. Она отстраняется на секунду, снова смотрит в глаза. Затем наклоняется к твоему уху, через которое слова струями горячего воска втекают прямо в грудную клетку и, твердея, обездвиживают сердце:

―  Хочешь,         я          сниму            трусики.

Блаженна ты среди жен. От ее слов у тебя кружится голова. Их всего четыре. Ничего прекрасней ты в жизни не слышал. В утиль все на свете стихи. Нахуй все новогодние обращения президента. Туда же составителей этих речей вместе с гарантом конституции. Хочешь ли? ХОЧЕШЬ ЛИ? Ну, разумеется:

―  Нет, ― сипишь ты. Твой рот и горло пересохли от волнения, с большим усилием набираешь густой слюны и делаешь мучительный колючий глоток, ― хочу       снять      их       сам.

Начинаешь медленно скатывать майку в гармошку от основания, оголяя все больше нежной кожи. Девушка поднимает руки, чтоб помочь избавиться от хлопка. Кинув тишотку к остальным вещам, ты проводишь большими пальцами по выпирающим ключицам, она опускает голову и прикрывает глаза. Ты гладишь ее плечи, несильно надавливаешь на них. Кира все понимает и ложится на кровать. Целуешь ее, медленно спускаясь по шее к груди. Симметричная, упругая, маленькая. В каждый сосок вставлено по стальному колечку с шариком у основания.

Ты берешь одно зубами, поворачиваешь и немного приподнимаешь свою голову. Твои пальцы чувствуют, как по Кириному телу проходит судорога, она пронзительно вскрикивает и слегка выгибает спину, так, будто собирается сделать мостик.

Ты опускаешься ниже, к довольно аккуратному шраму от аппендицита, к тем самым трусикам. В это время левая твоя рука лежит на ее бедре, а правая чертит что-то в районе груди.

Берешь ее ноги в охапку и закидываешь себе на правое плечо. Не торопясь, левой-правой, левой-правой, подтягиваешь трусики к пяткам. Освобождаешь белую ткань сначала от одной ноги, после – от второй. Теперь ты знаешь, как она пахнет. Там.

На лобке у нее короткие светло-рыжие волосы. Целуешь лодыжки, перекладываешь ее левую ногу на свое свободное плечо, косолапо стягиваешь свои боксеры, обрезиниваешься и входишь.

Ты чувствуешь – он за твоей спиной, смотрит и воняет солидолом. Никак не получается сконцентрироваться. Не надо было пить. Ты ничего не чувствуешь и дело не в презервативе. Ты начинаешь долбить сильнее и жестче, чтобы хоть что-то ощутить.

В ответ на это Кира начинает кричать от удовольствия. Кричать, замыкая кардиостимулятор твоей бабке и заставляя соседей комплексовать. Черт.

Скинув ее ноги, ты начинаешь свою миссионерскую деятельность, не сбавляя темпа. Ты заткнул ладонью ее рот и зарылся головой в обесцвеченные волосы. В этот момент стало слышно, как земля похрустывает, вращаясь на ржавой, давно не смазываемой оси.

От ее волос пахло кокосом и ванилью, сладко, но не приторно. Этот запах перебил Фафино амбре. Она схватила тебя зубами в районе линии жизни. Боль, жаром, вмиг пробилась до плеча.

Ты идешь по раскаленному песку в направлении моря. Ты заходишь в эти теплые воды. Волны бьют тебя по ногам, добираются до паха, и так, выше и выше, живот, грудь, пока не достигают уровня головы. Толща постепенно смыкается над макушкой, вырезая тебя из суеты, боли и безнадежности бытия.

Когда вынырнул, вы оба сидели на кровати, ты обнимал ее, а она рыдала у тебя на плече.

Эта по-настоящему трогательная картина принесла с собой мысль: «Что за нахуй?». Даже когда знаешь, из-за чего баба плачет, сделать с этим практически ничего нельзя. Как же быть, когда причина неизвестна? Ты молча гладишь ее по голове, свободной рукой подтягивая с пола джинсы. Достаешь из заднего кармана платок и, выждав пока всхлипы потеряли первоначальную интенсивность, отстраняешь ее и промакиваешь тканью заплаканное лицо. Оно прекрасно. Беззащитно, нефальшиво, обнажено, искренно и потому прекрасно.

Каждая матрешка – это уникальное времяпрепровождение. Кто-то любит начать утро с обвинений в изнасиловании, не принимая во внимание тот факт, что с ночера ты даже не смог расстегнуть болты на штанах. Есть такие, кто может подселить в трусы безбилетников или что покруче. Ты до сих пор помнишь тот случай, когда девица тряслась, откусывая тебе пальцы, окрашивая пену в розовый, пока ты доставал ее ввалившийся язык. Женщины, настолько сентиментальные, что не уйдут из твоей жизни, не прихватив чего-нибудь ценного на память. Или прямо с утра, не спросив разрешения, желающие провести с тобой всю свою оставшуюся жизнь.

Секс без проблем и обязательств. Таким ты видел идеальные отношения в свои сопливые четырнадцать. Получите и распишитесь. В том или ином виде мы всегда имеем то, чего желали, но никогда не бываем довольны. Такова уж наша природа. Счастливчики. В процессе эволюции у прямоходящих неимоверно развилась «железа удачи» или, как ее еще называют, «заебись железа». Ведь даже то, что человечество до сих пор само себя не истребило – чистое везение.

Кира успокаивается и говорит, что ей надо умыться. Вы одеваетесь. Ты прячешь бутылку под подушку, потому что знаешь, что бабка первым делом обшарит комнату. За триста грамм пропесочивают так же, как и за пол-литра, так что нет смысла терять три наркомовских пайки.

Ты сидишь на краю ванны, пока она писает, умывается, чистит зубы твоей щеткой, красится.

― Такси вызвать? ― спрашиваешь ты, отливая.

― Нет, ― отвечает девушка, подводя глаза, ― тут недалеко. «Дом одежды», подышу, сигарет куплю.

― Пересечение Ким Ю Чена с Хо Ши Минном?

Она ничего не отвечает, лишь ее отражение в зеркале улыбается тебе. Ее отражение прозрачное и невесомое. На ней серые узкие джинсы-дудочки и жилетка поверх майки. Ты улыбаешься в ответ, скребешь ногтями щетину на шее, думая при этом: «дуракам везет».

В комнате вы вкидываетесь в шузы. У нее почти новые красные кеды «all stars». Ты бросаешь бутылку с остатками в ее наплечную сумку, выкидываешь использованный латекс на балкон, осматриваешь все еще раз и идешь с Кирой к лифту.

У входа вы раскуриваете по сигарете, закрываете за собой калитку и идете к Муравьеда-Амурского. У тебя текила, триста рублей и стойкое желание не появляться в ближайшие несколько дней дома.

― Что-то не видно никого, ― указывает она сигаретой на синагогу.

― Суббота, по субботам евреи играют в боулинг.

― В самом деле?

― Ну, а чем еще заняться правоверному иудею в субботу?

 

 

Что-то там

 

С помощью трехсот рублей и остатков текилы ты пил пять дней. На вторые сутки Фафа начал двоиться, на третьи – превратился в темную кляксу с нечеткими контурами.

Утром в среду ты вернулся в родительский дом.

Так как общественный транспорт Хабаровска под завязку укомплектован кондукторами, тебе пришлось идти два часа параллельно трамвайным рельсам. Не было денег, отсутствовали силы на препирание с вагоновожатыми, ты не ел уже пару дней, не мылся с пятницы, было стыдно перед родными и просто незнакомым людом, спешащим на службу, хотелось закрыться в своей комнате, накрыться с головой одеялом и никогда уже не вылезать из-под него, и попить. Да, засуха пришла небывалая. Ты был абсолютно уверен, что если тебе сейчас вскрыть вены, из них посыплется красный песок с запахом разделочной доски. Все утренние никотиновые наркоманы, как назло, курили последнюю сигарету, в итоге, за два часа тебе удалось стрельнуть только «Примы» у какого-то деда без ног.

Щелкнув замком и войдя в прихожую, ты сразу же оказался нос к носу с собирающимся на работу отцом. Спасибо ему, видя твой поебанный имидж, он решил промолчать. Ты скинул боты, попил на кухне молока и, прошмыгнув с пакетом в свою комнату, упав на испустивший дух матрас, разбил губу и попытался уснуть.

Больше никогда, и где взять сотен пять? Только на первый взгляд эти мысли находятся по разные стороны оси абсцисс. А толком, это лишь два ответа на вопрос: «что делать?».

Можно вызвать лепил. Одну капельницу, пожалуйста, размешать, но не взбалтывать. Однако это саботаж собственной психики. «Как только ты сделаешь первый шаг по темному пути, ты уже не сможешь с него свернуть». Страдание – это защитная реакция, система сдержек и противовесов. Медикаментозный отказ от него превращает потребителя в марионетку, дергающуюся на катетерах. Хотя, чем ты сейчас не марионетка? Ты покупаешь свой кайф и свою боль у государства. Одна рука системы дергает тебя в «царский кабак» за «рыковкой» наполнять казну, другая, озабоченная демографическим кризисом и браком на производстве, побуждает высрать пару спиногрызов, не отходя от станка во время перевыполнения плана пятилетки. Выход только один – перегонный куб. Где бы взять змеевик?

Как быстро пронеслась эта неделя. Опять суббота. Сколько можно, в конце-то концов?

Полдень. Ты лежишь на массажном столе, вминая левую щеку в клеенку. Ты только что из парной. Сначала парили Вову, потом отца, дядю Лешу, ты шел последним, не то чтоб по праву рождения. По тебе, лучше сперва попарить народ, пока есть силы, а после – растянуться на верхней полке и знай себе переворачиваться под хлесткими ударами.

Сегодня ты решил отказаться от холодной. Организм еще не восстановился после загула, кроме того, один из веников перебрали не на совесть, и он неприятно бился острыми ветками о распаренную кожу, оставляя царапины и кровоподтеки.

Парил тебя Вовка. Техника у него просто ураган, с места в карьер. Он мусор. Капитан. Не пьет и никогда не пил. Редкие экспонаты, но попадаются. С ними что-то не так. Выглядят совсем как настоящие, но ощущается нехватка деталей, без которых устройство может функционировать, но не по-людски. В них как будто отсутствует какое-то измерение. Слишком много прагматизма на килограмм веса, ну, и то что мент, конечно. Но парит от души, свет туши.

Отец таскал тебя в баню лет с четырех. Синие профили на бледных телах. Обычно на впалой грудной клетке тов. Ленин смотрел на тов. Сталина. Кое у кого из стариков не хватало куска руки или ноги. Эти люди оставляли в лагерях части себя, чтоб не оказаться целиком в вечной мерзлоте. Залог костлявой в качестве обещания со временем расплатиться полностью. Ты играл с ними в шашки, иногда они тебе поддавались.

Те, что помоложе, носили на спинах изображения храмов. Их поджарые тела были усыпаны хищниками, крестами, холодным оружием, а узловатые пальцы – синими перстнями.

Ближе к девяностым появились мужчины, чьи, когда-то атлетичные, фигуры заплыли жирком, и на которых то тут, то там можно было различить, похожие на неразвившиеся пупки, шрамы от огнестрельных ранений.

А теперь ты и наколки времен Барта Симпсона.

Общественная баня – подлинный глас народа. Это те не «бугагашечки в жжешечках». Тут и отовариться можно.

Обматываешься простыней, наливаешь чай из термоса и слушаешь. Настоящая аналитика. Не какой-нибудь Познер, по пути в Калифорнию зашедший в студию Первого канала быстро и доходчиво объяснить ста шестидесяти миллионам, почему они неправильно живут. Тут сидят люди, которые стоят в очередях, чьи льготы отменяют и монетизируют, кого сокращают, лишают, на ком сказываются решения правительства и произвол на местах. Они знают, о чем говорят.

Отец сгибает твою левую ногу в колене и разминает икру.

― Мать, бабка нервничают, мне это тоже неприятно. Тебе двадцать шесть, сколько тебя еще кормить?

Интересно, он прибавил для вескости или действительно не помнит, сколько тебе полных зим. Хоть на этот раз он не начал с неправдоподобных «нам надо поговорить» или «есть разговор», что в переводе с его на твой значит: «мне надо поговорить» и «есть монолог». Родичи в общении похожи на зубных техников, первым делом напихают собеседнику полный рот железных инструментов, а потом задают вопросы.

Его надо выслушать, горячо согласиться со всеми его тезисами и сделать по-своему.

― Не денег жалко, пойми. Страшно, что ты полностью от нас зависишь. В конце концов, это уже неудобно. Взрослый парень, мужик уже, а будто тебе до сих пор шестнадцать, хватит уже, пора взрослеть.

«Вникая изнуренно в просоветский пиздеж».

Смешно, как он пытается развести тебя уловками для школьников. Какая, в сущности, разница, зависеть от предков или от работодателя. Ты сильнее, опытнее и злее, чем когда бы то ни было прежде. У отца была куча времени, чтоб тебя задрочить. Раз не вышло раньше, то какие у него шансы теперь?

Ему для тебя ничего не жалко, кроме денег. По иронии судьбы, это единственное, что тебе от него нужно. Ты обезьяна на его спине, он обезьяна в твоей голове.

Неужто ты хуже приспособлен к жизни, чем эти лемминги, сбрасывающие себя с крыш головных офисов?

― Через две недели мы улетаем с матерью. Останешься смотреть за бабкой. Давай договоримся, что по нашему возвращению ты идешь работать или съезжай. На все про все тебе месяц. По-честному? ― в его голосе чувствуется легкий налет вины.

― Да, ― бурчишь, пока он мнет тебе плечи.

Вперед – за сотней фотокарточек и новыми магнитами на холодильник.

В один из последних походов к зубодерам ты, ожидая своей очереди, листал в приемной журнал. На глаза попалась заметка (знаков на двести) о сперме. Мол, ученые установили, что от чеснока она становится горькой, от ягоды – сладкой, ну и так далее. Ебашилово – это за деньги являться к девяти и до пяти дрочить и жрать собственную кончу с перерывом на обед.

Старый зациклен на работе. Ты же, сколько ни пробовал, так и не обнаружил в подобном времяпрепровождении ничего примечательного. Разве что в самом начале интересно разобраться в принципах и устройстве, но уже через пару месяцев, стоит только представить, что этой чухне ты посвятишь всю свою жизнь, как сама эта жизнь перестает казаться такой уж прекрасной, а главное, ценной штуковиной.

Я проебал свою, теперь ты, сынок должен проебать свою. По-честному?

Дети как капиталовложение, более того – статусная вещь. Ребенок – это совокупность генов-модераторов + оригинальное программное обеспечение.

Ты же вышел какой-то непрезентабельный. Тебя уже поздно ставить на табуретку для декламации стихов пьяным гостям. Ты не хочешь оправдывать своим существованием чью-то бездарную жизнь. Ты не желаешь быть вещью. Твои родители хотели поиметь с тебя, ты имеешь с них. Что ж тут нечестного? За игру по правилам ратуют те, кто правила устанавливает. Правил, соблюдая которые можно выиграть, просто не существует. 404.

Отец стоит, опершись руками о кафельную стену, а ты черпаешь из пластикового контейнера зеленую кашицу и круговыми движениями втираешь ему в спину. Отшелушиваешь пробивающиеся крылья. Это скраб, его готовит мать. В нем измельченная морская соль, оливковое масло и еще масса не столь очевидных ингредиентов. Нормальная жизнь. Простые радости. Маленькие хитрости. Скромные надежды. Достойная старость.

Они не так уж много хотят от тебя. Во всяком случае, ничего такого, что бы не было тебе по силам. Надо просто большую часть оставшейся жизни быть не тем, кто ты есть. Звучит ужасно, а на деле совсем не сложно. «Все мы носим маски, мистер Ипкус. На метафорическом плане».

Все люди немного некрофилы, кто больше, кто меньше. Просто некоторых представителей рода можно любить только после смерти, да и то не сразу.

Одним из таких был отец отца. Во время войны он командовал не то звеном, не то эскадрильей и, получив неверные координаты, разбомбил советский аэродром. Но он был везучим еврейским камикадзе. Каким-то волшебным образом ему удалось избежать расстрела и дойти до Берлина сержантом-связистом. Устроиться после бухгалтером в ГОК. Выпивать каждый вечер полкило белой. А с утра опять идти на службу. О нем спохватились только на третий день.

Отец ездит на его могилу каждый год, строго к родительскому дню. При жизни они общались не в пример реже.

Твоя смерть – вот что поспособствовало бы оздоровлению внутрисемейных отношений. Звучит ужасно, а на деле совсем не сложно. Гибель была бы даже лучше. И, конечно, ничто так не повышает качество произведений как смерть автора.

― Все, ― говоришь ты и несильно хлопаешь его по спине.

― Давай поворачивайся, ― загребает он вязкую пахучую массу из банки.

― Давай, ― опираешься ты руками о стену, ладони немного проскальзывают.

Другие люди. В конце концов, хотя бы для того, чтоб втирать мази в спину. Делать это самому – удобно, как блевать с закрытым ртом.

Отец и мать, они ведь совсем не плохие, и для общения с ними у тебя больше причин, чем для контактов с кем-либо вообще. И еще тебе надо поменьше думать об очевидных вещах.

― Так, мы поняли друг друга? ― спрашивает старый, надевая ботинки.

― Да, что непонятного? ― произносишь с неохотой.

― Ну и ладушки, ― хлопает он тебя по колену.

Ты редко видел отца, одетого во что-то кроме делового костюма. Из-за этого тебе долгое время казалось, что он имеет понятие о стиле. Но если оценить его «гражданский» фасон, очевидно, что у него совсем нет вкуса, а ботинки к своим костюмам он предпочитает коричневые. Впрочем, человек в хороших штанах и хороший человек – это обычно два разных человека.

Четыре раза в месяц ты живешь половой жизнью. Ты, ведро и швабра. За неделю в твоей комнате по углам образуются неслабые комья пыли, их, как в вакуум, затягивает сюда со всей квартиры, и еще весь тот кофе, что проливается на ламинат за семь дней. Не считая этого, у тебя образцовый порядок.

Разводишь два колпачка в пяти литрах воды, выносишь немногочисленные вещи в коридор и приступаешь.

Под елкой. Под ней что-то блеснуло. Ты поднял и смахнул пыль с серебряной сережки. Колечко, на нем стилизованная молния, как у «флеша» на комбинезоне. Застежка была исправна, более того, защелкнута. То есть, случайно слететь серьга никак не могла. Положив ее на окно, ты приступил к мытью полов. С НОВЫМ ГОДОМ!

Закончив, ты оделся, выкинул по пути мусор, купил в магазине два литра вишневого сока и пачку курева.

Прилипшие к мокрому асфальту мелированные листья, улица с частоколом черных зонтиков, пар изо рта. Лирика. К лирике у нас подают медицинский спирт и мелодии с ритмами зарубежной эстрады.

На компьютере играла подборка «Kinks». Хорошо, что они поют не по-русски, но, даже при твоем скромном знании английского, тексты звучат ущербно.

Ты вертишь в руках найденное недавно украшение. Тебе бы хотелось позвонить этой девушке, но ты стер оставленный номер сразу после того как вы расстались. Ты не заводишь долговременных романтических отношений. «Не хочу причинять боль людям» – так ты оправдываешь свое поведение. Под людьми, конечно, имея в виду только одного человека. Труса, алкаша и лентяя.

Со времен Платона все мы ищем свои половинки. Ради вас самих же, лучше частям из твоего пазла не стать целым. В принципе, ты бы мог влюбиться в любую среднестатистическую женщину. И превратить ее жизнь в зад. А кто бы не смог? Отношения людей – это всегда война. Холодная, ядерная, компроматов, все сразу. Make sex not love.

Тебе нечего предложить другим людям. Даже твои органы уже никому не помогут. У человеков почти не осталось того, что могло бы тебя заинтересовать. Из-за этого хочется плакать, иногда ты плачешь. Конечно, существует микровероятность, что каким-то непостижимым образом ты окажешься той самой миллионной обезьяной, что напишет «войну и мир». Но в этом случае примат возненавидит окружающих без полутонов. Возненавидит за все их бананы и снисхождение. И все равно ты жаждешь признания людей, большинство которых считаешь мудаками. Это прекрасно тебя характеризует.

Что бы ты ни написал, это уже было в «Симпсонах». А предыдущая мысль фигурировала в одной из серий «Южного Парка».

Кира. Красивое имя. Но все к лучшему. У тебя нет денег, у нее нет груди.

― Тебе нужно только мое тело, почему ты не хочешь увидеть мою прекрасную душу?

― Меркантильная сука, тебя кроме бабок интересует хоть что-нибудь?

Инстинкт продолжения рода, мы просто продукты эволюции.

Будь твоя воля, стал бы лесбиянкой.

Фафа сидит рядом на матрасе. Он смотрит, будто бы вслушиваясь в твои сбивчивые мысли. Ты привык к нему, и даже запах хорошо смазанного механизма тебе уже как родной. Почти странно. Что ты сделал с Кенни? И кто ты после этого?

― Все говно, кроме мочи, ― обращаешься ты к нему.

Он лишь, не моргая, вперяет в тебя свои пугающие большие белки глаз.

― Отныне, мой не совсем живой друг, я намерен проживать каждый день как последний. И, ― наливаешь ты в рюмку спирт, ― примерно через месяц у меня откажет соединительная ткань на печени. Потерпишь? ― интересуешься ты, но ответом служит все то же молчание. ― Видимо, это да? Вот и чудно, ― говоришь ты и выпиваешь.

Открыв глаза, ты увидел подушку в кумачовых пятнах. Левую ладонь покрывали струпья запекшейся крови. На полу, блестя в лучах утреннего солнца, валялись осколки вчерашней рюмки, самый крупный из них был матово-красным. По паркету, криво, размашисто и с ошибками, было выведено: «НедЕлай с собой ичего, пока не закончишь!».

Тем, кто упрекает тебя в безграмотности, говоришь, что дислексик. Но, по правде, ты просто распиздяй, который знает, что такое дислексия.

Пространно. Ясно одно: тебе опять придется драить полы. В пизду, заебало.

Надо было промыть подушечки пальцев и перебинтовать, может еще удастся избежать нагноения. Да и немного еды явно не помешает.

После третьей рюмки спирта ты выблевал прямо на свои кровавые каракули хлопья с молоком. Ладно, что успело впитаться в организм, то впиталось, остальное излишества.

В твоем городе было как раз столько школ, чтоб менять по три в год в течение десяти лет плюс вечерняя. На этом фоне твой аттестат зрелости с двумя пересадками выглядит даже достижением. Скостить срок в вооруженных силах можно было только получив инвалидность, что бывало частенько, или берцами вперед, что выходило гораздо реже. Все остальные выкрутасы вели только к увеличению срока службы через «дизель» или смене военной обязанности на уголовную ответственность.

Не считая этого и самоудовлетворения, ты ничего в жизни не доводил до конца.

С чего ты взял, что сможешь написать что-нибудь длиннее брошюры? Тот, кто убедил тебя в этом – твой злейший враг. Эта книга мучает тебя, ты не в праве ее бросить и не в силах продолжать. Она затягивает тебя зыбучим песком. Как бы ты ни пытался быть лаконичным, там, где задумана страница, выходит две. В процессе место первоначального замысла заменяет другой, всегда более витиеватый. И тебе приходится делать следующее движение в слово длиной, чтоб завязнуть в ловушке на несколько букв глубже.

Большой и указательный пальцы на левой руке, они как будто вдавливают в микросхему раскаленные клавиши. Это больно и в то же время приятно. Ты – свой злейший враг.

«Не делай с собой ничего, пока не закончишь!». Ты знаешь, о чем это. Памятка впавшим в отчаянье. Тебе не терпится поставить финальную точку, но ты знаешь, что за ней пустота. Пустота, для которой у тебя нет наполнителей. Рожь, а дальше пропасть.

Ты достаешь следующую бутылку из сейфа. С каждой новой порцией тебе все сильнее хочется разобрать себе череп отцовским дробовиком. Отчаянье. Ты проводишь рукой по чехлу. Рано. Да и не так. Перекрасив потолок, ты нарушишь тем самым все законы гостеприимства.

Единственная причина жить – это тайная надежда всех политиков, растлителей малолетних и Егора Кончаловского. А вдруг за чертой нет ничего. Ни рая, ни ада. Еды, секса, бухла, друзей, музыки, наркотиков, книг, фильмов – ничего. И если так, то это повод дотягивать до конца даже самое непривлекательное существование. В конце концов – это всего лишь жизнь. Полная ситуаций, в которых надо выбирать смерть.

Вечерами, одеваясь потеплее, ты идешь искать. Искать ее. Киру. Ты не помнишь, как она выглядит, но уверен, стоит тебе ее увидеть, как ты ее тотчас узнаешь. Глупо, бессмысленно, самонадеянно. Нецелевое расходование времени. Она где-то здесь, где-то совсем рядом. Может, в нескольких кварталах от тебя. Если по-честному, ты не очень-то хочешь ее найти, поиски – это просто предлог выйти из дома.

Ты пьян, не сильно, но постоянно. Не пьешь ты только когда спишь. Требует больших усилий поддерживать необходимый градус и при этом не переборщить. «Самоконтроль – есть высшая форма контроля».

Просыпаешься, быстро моешься, завтракаешь, разбавляешь первую порцию спирта, примерно один к пяти и садишься за клавиши. Ты слишком много куришь. Неплохо бы побриться, но это не волнует тебя. Теперь ты редко смотришь в зеркала. Иногда, отражаясь в амальгаме, у тебя возникает ощущение, что ты чистишь зубы другому человеку. Вечерами, предварительно поев, ты отправляешься на поиски. Нарезаешь круги по центру. Берешь в магазинах или заходишь в недорогие кабаки.

Иногда, ради смеха, ты, оказавшись в очередном заведении, начинаешь разговаривать с Фафой. Никто не обращает на это внимания. Не больше чем обычно.

Ты заметил, сколько на улицах ненормальных людей. Бурчащих что-то себе под нос или орущих и размахивающих руками, говорящих с собаками, тихо плачущих, опершись на ограду или натужно, неубедительно громко смеющихся в одиночестве.

Улицы кишат психическим нездоровьем, и те, кого можно легко выявить – самые безопасные. А сколько тихонько сходит с ума за горящими окнами панельных домов с их милыми кухонными занавесочками. Безумие притаилось по подъездам и офисам, зарылось клопами под обивки частных авто, свисает с поручней общественного транспорта. Оно не совсем-совсем рядом с нами, оно внутри, и его с каждым днем все больше. Тик-так, тик-так.

Люди. И когда успели столько нарожать? Ты вглядываешься в их лица. Одни отводят глаза, другие смотрят на тебя коктейлем из страха, непонимания и ненависти. Отчуждение. Они безошибочно определяют, что ты лишний. На этих улицах ты один. Раздастся крик: «Держи вора!», и в твою одежду и тело тотчас вцепится пара сотен цепких пухлых пальцев с кровью под маникюром, и толпа с криками и улюлюканьем начнет рвать свою жертву на куски.

Зачем ты ее ищешь? Что ты ей скажешь, если найдешь? Почему она не позвонит сама? Вопросительные знаки после каждой мысли о ней.

Ты возвращаешься домой, кладешь в желудок немного еды и напиваешься до тех пор, пока не отключишься. Бывает, что ночью ты встаешь за водой и слышишь, как Фафа говорит что-то на незнакомом тебе языке. Язык, насколько ты можешь судить, похож на идиш. Наверно, излучение от синагоги.

А потом ты просыпаешься, и все повторяется.

Ты смотришь на текст. Ты только что встал. Ты не помнишь, как набирал его. От постоянных возлияний у тебя бессонница. Полежать несколько часов в темноте с открытыми глазами, вот и весь отдых. Поэтому ты пьешь больше и пишешь еще и в темное время суток. Надо сказать, совсем неплохо. Есть даже пара ярких моментов. В вашем отчаянии звучит смех. Разве что многовато нецензурщины, но это можно почистить. Осталось совсем немного. Две главы в твоей голове, значит, на деле выйдет четыре. Не больше месяца. Подойдет.

Часы показывали начало третьего. Ты валялся рядом с компьютером. «Joy Division». Новая страница. Твоей голове все сложнее хранить текущую информацию. Спирт нечем разбавить. Выпиваешь полрюмки чистого, отдираешь с пола несколько засохших, выблеванных сколько-то дней назад хлопьев и закусываешь. На вкус они немного кислят. Пробегаешь глазами по написанному. Мрачное дерьмо. В одном месте действительно жуткое. Тебе нравится. Цедишь еще полрюмки, опрокидываешь и решаешь пойти пожрать. Выходя, закрываешь комнату на ключ.

На кухне хлопочет Мать. Ее в это время не должно быть дома. Может быть, сегодня выходной или государственный праздник? Ты открываешь холодильник и рассматриваешь его внутренности. Путь к сердцу мужчины лежит через грудную клетку.

― О, привет, ― говорит Мать. ― Борщ будешь? ― спрашивает она и, увидев твой кивок, продолжает, ― мой руки, садись.

Ты идешь в ближайшую ванную комнату, открываешь воду и выжимаешь на руки немного жидкого мыла. Пена скоро становится буро-серой. Как будто только что содрал ладони об асфальт. Ты не смотришь на свое отражение в зеркале. Смываешь ее, намыливаешь руки еще раз – тот же результат. Опять и опять, и опять. Кто же думал, что у старика так много микробов? Вытираешь чистым махровым полотенцем и возвращаешься на кухню.

На столе стоит тарелка, от которой поднимается пар. Плетеная корзинка с нарезанным хлебом. Тарелка с зеленью. Соль, перец.

― Чесноку, сметаны? ― спрашивает она.

― Будь добра.

Ты щелкаешь пультом, на экране появляется картинка. Телеканал «Вести-24».

Густая домашняя сметана теряет форму и растворяется в горячем супе. Туда же отправляется мелко нарубленный зубчик чеснока.

― Приятного аппетита.

― Спасибо большое, ― говоришь ты и откусываешь от горбушки «Бородинского».

Она вытирает руки кухонным полотенцем, садится рядом и смотрит на то, как ты ешь. По телевизору показывают главу государства, верховного главнокомандующего и по совместительству просто хорошего парня. Он присутствует на торжественном открытии чего-то и попутно намечает перед собравшимися перспективы дальнейшего развития. «Да здравствует Путин, да здравствует тот, кто нас от победы к победе ведет!»

― На какие шиши пьем? ― спрашивает она.

Может, показать ей дверь в твоей комнате, за которой спрятаны Нарния, коммунизм и вечная весна? Ты лишь пожимаешь плечами.

― Ты понимаешь, что отец тебя выгонит, хочешь как в прошлый раз?

Ты не можешь одновременно кивнуть и мотнуть головой, поэтому просто продолжаешь работать веслом, глядя на экран. Прожевав, ты откладываешь ложку и смотришь на мать. Ее глаза увлажнились, ты только сейчас обратил внимание на то, как она постарела.

― А ты знаешь, Мам, что в Календаре майя нет сочинской олимпиады?

― Как нет, почему?

― Без понятия, он до двенадцатого года, летняя пройдет и все, масленица.

― Ой, ― отмахивается она от тебя полотенцем и, улыбаясь, встает со стула, ― ешь давай.

― Истину вам говорю, 4 мая 1925 года земля налетит на небесную ось.

Ты замечаешь, как ее лицо на несколько секунд озаряет улыбка. В плазме – Уго Чавес перевел время на полчаса. Круче всех на свете. Просыпается с утра, пожует на завтрак листьев коки и целый день на бодряках улучшает жизнь простых венесуэльцев. Улетный мужик.

― Ты работать идти собираешься или учиться? ― Мать говорит это, стоя у плиты, и смотрит при этом так, будто она тебя очень любит, но скоро перестанет.

― Не хотелось бы, ― честно отвечаешь ты.

― Ну, знаешь, дорогой, мы тоже не вечные, пора уже что-то решать, хватит сидеть на родительской шее. Не хочешь работать, иди в армию или милицию.

Сразу после дембеля ты, по глупости, встал на учет в военный комиссариат по месту прописки. И эти роботы еще год слали тебе заманухи с просьбой пополнить славные ряды ППС.

― Ага, в конную, лошадью. Игого.

Она смеется. Хотя ты совсем не шутил. Какой-то американский мародер вывез во время войны глобус Гитлера (отличное название для рок-группы) и теперь выставляет его на аукцион. Ты выключаешь телевизор.

― Восстанавливайся в институте. Тебя же никто не заставлял туда поступать. Тебе же нравилось.

― Мам, давай закруглим этот тухлый разговор раз и навсегда, ― резко отвечаешь ты. ― Тебе чего-то не хватает? Эти деньги не удар по семейному бюджету. У тебя не два желудка, крем в три слоя не вотрешь, на четыре места в театре не сядешь. Я что, забираю пенсию у двух немощных стариков? Нет, я прошу эти деньги только потому, что для вас это не сумма. Мне они на самое необходимое. – Бухло. – Для того, чтоб я мог заниматься тем, что мне нравится, к чему у меня есть, пусть скромные, но способности. – Кирялово. – Может, это и не выстрелит, но я, по крайней мере, попытаюсь, – Допиться до канонизации. – Ты говоришь, что вы всю жизнь работали, значит, у вас есть возможность помочь мне, это же прекрасно.

― Дай бог, дай бог, ― тяжело вздыхает она, ― чтоб все было, как ты говоришь, а если с писательством ничего не выйдет?

― Тогда высшее образование – это последнее, что понадобится мне для разгрузки вагонов. И вообще, больше оптимизма, это же я свою жизнь калечу.

― Вот именно, сынок, страшно, страшно. Ты понимаешь, что ты алкоголик? Сынок, ― не совсем уверенно произносит она.

Привет, меня зовут Гвоздь, и я алкоголик. Привет, Гвоздь. Тебе не упала группа единомышленников, которые и двенадцати шагов не в состоянии сделать самостоятельно. Человеки – это лишняя запчасть для того, чтоб пить или не пить.

Не хотел бы ты быть запертым в одной комнате со своими родителями, у которых отняли их несколько литров вина в неделю. Люди зациклены на собственной эксклюзивности и уникальности личных предпочтений. При ближайшем же рассмотрении, объем чистого алкоголя, употребляемого каждым членом этой семьи, не что иное, как обратная пропорция между количеством здоровья и социальным статусом. Просто несколько переменных, подставленных в уравнение.

Родители – здоровье уже не то, вес в обществе – выше среднего.

Ты – здоровье девать некуда, с другой стороны – полнейший социальный банкрот без перспектив.

Бабка – прерывистое дыхание на ладан и одностороннее общение с всевышним.

― Может, тебе лечиться пойти?

Ты знаешь, пока ты пьешь в рамках, она никогда не сдаст тебя в клинику. Это был бы слишком серьезный удар по репутации семьи. В конце концов, ты алкоголик, а не тупой алкоголик. И прекрасно понимаешь, что болен. И тебя совсем не волнует этот диагноз.

― Мам, ― смотришь ты в ее глаза, ― пообещай мне, что если так выйдет, ну, если я умру раньше вас, меня кремируют.

― Дурак, ну дурак, больше сказать нечего, ешь давай, остынет, ― снова встает она из-за стола и идет к плите, качая головой.

― Еще что-нибудь?

― Нет, спасибо, ― говоришь ты, вытирая салфеткой уголки рта.

― Чай?

― Да, пожалуй.

― Зеленый, черный?

― Хотя, свари мне лучше кофе.

― Сахар, сливки?

― Нет, просто черный.

Ты стоишь на кухонном балконе и вдыхаешь аромат свежесваренного кофе. Мать говорит об испорченном виде из окна. Действительно, напротив идет полным ходом строительство сразу нескольких высотных домов, оно не прекращается ни днем, ни ночью.

― Раньше, ― говорит она, ― из окна был виден собор, на площади Славы, помнишь?

Ты не помнишь. Ты не очень религиозен.

― Зато до синагоги по-прежнему рукой подать.

Она будто не замечает твоих слов. И называет в сердцах кого-то уродами несколько раз.

Похоже, смотреть на собор было ее хобби.

― Гексоген, ― говоришь ты.

― Что, сынок? ― переспрашивает она.

― Гексоген, мам, несколько машин с гексогеном, ― говоришь и выходишь с балкона.

 

 

Как-то так

 

Как-то так оно обычно и происходит. Чуть за полдень, а ты все еще трезв. Ты в старом кресле цвета баклажанной икры. В нем побывало уже столько людей, что подлокотники стерты до поролона, а тот местами ощипан до дерева.

Рядом с тобой сидит Виталик, который добавляет цвета к твоей старой татуировке «Сlockwork orange».

Есть у него привычка выдвигать утверждения, заканчивая их вопросом. И этим похмельным днем, после всех «я прав?», «так, нет?», «ты как думаешь?», «ведь, так же?», возникает непреодолимое желание отрезать ему язык тупой, ржавой, одноразовой бритвой с одним лезвием.

Притаившись в старых колонках, по-змеиному шипит музыка. Rap-баллады в обрамлении трех гитарных аккордов. Ниже каких-либо оценок. После третьей ты сбился со счета. У всех у них примерно один и тот же сюжет. В первом куплете парня бросает девушка, потому что блядь. Второй проходит в душевных переживаниях. В третьем – лирический герой случайно встречает обманщицу, та просит его вернуться. Он, естественно, ей отказывает. И припев два раза. Как-то так. Одна долгая вереница разлук и встреч. От этого свело бы яйца и у Далай-Ламы.

― Вот эту слушай, ― говорит Виталий, ― я, короче, там, ди-джею одному, «Love radio» знаешь? ― спрашивает он, не глядя на тебя, и продолжает, не дождавшись ответа, – я ему дракона бил, короче, он такой, приноси, если подойдет, поставим.

Трек доигрывает до конца. Почти не слушая его, закрыв глаза и откинувшись на спинку, ты видел мертвых животных. За то короткое время, что ты гуляешь вечерами, тебе кажется, что повидал их не меньше сотни. В канавах, на тротуарах, размазанных по проезжим частям. Голуби, грызуны, кошки, собаки и еще один доходяга олень. Любитель ягеля служил статистом для фотографий за деньги и был пока жив, но во всем его облезлом облике читалось: «скорей бы сдохнуть». И еще ты думаешь: «xорошо, что татуировка совсем небольшая».

Тема заканчивается и начинается следующая.

― Как тебе, по-твоему, поставят в эфир? ― он избегает называть тебя по имени, скорее всего, он его просто не помнит.

― Не смотрю радио.

― Ну, ты бы поставил?

― Не работаю на радио, ― гнешь ты свое.

Условно, есть хорошие песни и плохие. Подавляющая часть хороших песен никогда не прозвучит на радио и не мелькнет в кинескопе. Плохих песен больше, чем хороших, и множество их мечется по коротким и длинным волнам, преобразуется в изображение и звук, но, все равно, значительная часть отсеивается. И если тебе без сорока минут сорок лет, а ты еще не понял, в какой категории находится твое творчество, можно только позавидовать твоему небывалому оптимизму.

Ты разглядываешь фотографии его работ на стене. Рисует он явно лучше, чем поет. Как можно принести больше вреда, не найдя своего призвания или занимаясь не своим делом? «Какая рыба в океане плавает быстрее всех?».

Он берет влажную салфетку из упаковки и стирает кровь, проступающую на твоем запястье сквозь надпись.

― С тобой сложно разговаривать, ― произносит он, не глядя тебе в глаза.

― Ладно, ― ты подаешься вперед, и твоя голова оказывается в десяти сантиметрах от его, ― допустим, кто угодно, не важно кто, скажет о том, что это плохо. И что тебе следует оставить попытки. Ты перестанешь писать песни и музыку?

― То есть, ты хочешь сказать, что это было плохо? ― он выключает машинку, в его глазах искреннее удивление.

― А ты всегда игнорируешь вопросы собеседника?

― Нет, наверно, не перестану.

― Похоже, ты не до конца понял, надо оно тебе или нет.

― Я не перестал бы писать, ― в его голосе появилась отчаянная гордость несломленного человека, идущего на эшафот.

― А если ответ тебе не важен, не задавай, пожалуйста, вопросов, давай бей.

Виталик откладывает машинку, встает и выключает кассетник. Когда он возвращается к работе, тебе кажется, что медицинская перчатка стискивает твое запястье чуть сильнее, чем раньше. Плата за туманную объективность, надо полагать. Или же за объективную туманность. Да и пошел он на хуй. Больше сюда ни ногой. После того, как он купил авто, процедуры стали не намного дешевле, чем по городу. В следующий раз найдешь немого, без склонности к мычанию, кольщика.

В кармане твоей куртки, висящей у входной двери на вбитом в стену гвозде, завибрировал телефон. Еще два сеанса вибрации, и он начнет отвратительно пиликать. Ты таскаешь с собой эту хренотень только из-за надежды, что в один прекрасный день раздастся звонок. Ты откроешь его, на экране высветится незнакомый телефон, а в трубке будет ее голос.

На экране было написано «М.». Прекрасные дни, иногда такое чувство, что ты исчерпал их запас.

― Слушаю.

― Привет, что делаешь?

― Я сейчас немного занят, ― возвращаясь в кресло и протягивая Виталию правую руку, говоришь ты.

― Бабушка умерла, ― голос ее был спокойным. Стоило ли ей это огромных усилий или было просто все равно? Ты не мог разобрать.

Как-то так оно обычно и происходит.

― От меня что-нибудь нужно? ― спросил ты, всеми фибрами надеясь на отрицательный ответ.

― Нет, ― сказала она, ― отец уже едет, ты скоро будешь дома?

― Как только, ма, ― где-то в динамике раздалась знакомая, нетерпеливая трель дверного звонка. Отец не любил пользоваться ключом.

― Ладно, я побежала.

― Главное, не паникуй, ― сказал ты, но окончание фразы пришлось на короткие гудки.

Работа была закончена минут через двадцать. Он перебинтовал портак принесенными тобой бинтами, напомнил правила по уходу и запросил на сотню больше заранее обговоренной суммы. Неубедительно аргументируя это сложной экономической обстановкой в регионе. За мозгоебство его бы штрафануть на сотню. Но свои мысли ты оставил при себе, выдав ему только предварительно намеченные деньги. Без всяких комментариев. Попрощался без расшаркиваний и вышел в бревенчатый подъезд двухэтажного барака, который гнил неподалеку от центрального рынка.

Идти домой не было настроения. Эльвира Ивановна не внушала тебе симпатии при жизни, а уж любоваться ее трупом отсутствовало всякое желание.

Ты решил купить четвертушку коньяка и, добравшись до «Совкино», приобрести попкорн и билет на ближайший сеанс. Что, собственно, и сделал.

Хоронили ее на второй день. Вывернувшись в унитаз остатками вчерашней еды и алкоголя, ты умыл чье-то небритое лицо, прикрепленное к твоей голове и вернулся в комнату. Было семь утра. Отец делал зарядку, мать готовила завтрак. До того как пробило восемь, ты успел выпить шесть рюмок.

Ехать на кладбище тебе не улыбалось, но исполнить было нужно. Формальности, на которых все так зациклены. В идеале это будет первый и последний раз. Ты и семьдесят кило мертвого туловища твоей бабули. Лучше бы остаться дома и нахуюжиться.

Серебряный «Mark II» подкатил к ритуальной конторе. Отец быстро убедился в том, что вам не подсунули чужое тело. Подмахнул какую-то бумагу и, подождав, пока автобус с табличкой «Груз-200», рабочими и ящиком выедет со стоянки, тронулся за ним.

Передний ряд занимали родственники, ты и Фафа примостились за ними. На лице, отраженном в зеркале заднего вида, ты увидел печать многодневного злоупотребления, которую было не отличить от траура. Саша не отражался.

― Чем это пахнет? ― как бы между делом спросила мать.

― Я ничего не чувствую, ― ответил отец.

Ты лишь пожал плечами.

Температура воздуха за бортом была чуть выше нуля. Ветер гнал с севера, обдирая кору с голых деревьев и таская за пожелтевшую траву сонную землю. Родители скупо обсуждали цены на переход в мир иной, выдерживая длинные паузы между предложениями. Наверно, чтоб не сказать лишнего и не оскорбить память покойной.

Вам пришлось дожидаться своей очереди минут пятнадцать, и ты наконец-то смог нормально отлить. Мрамор, китайские двери под красное дерево и сантехника фирмы «Хуйда». Помещение было выдержано в стилистике инфернального минимализма и наводило на мысль об отсутствии жизни вечной. К вам подошла распорядитель – женщина, похожая на главного бухгалтера, и довольно громким шепотом произнесла, что вы можете пройти попрощаться с усопшей.

Отец сел напротив тебя и матери. Саши нигде не было видно. Между вами стоял гроб с телом. Музыка, что витала где-то под потолком, была не очень громкой, в меру торжественной, в меру грустной, а в целом до зевоты нейтральной. Идеальна для сердечного приступа в пассажирском лифте какого-нибудь молла.

Волосы на ее, казавшейся сейчас непропорционально большой, голове были выкрашены в ярко-сиреневый. Но у самых корней уже отчетливо проглядывала седина.

Инструкцию к обряду ты не читал, но интуитивно чувствовал, что настал момент играть в песочнице. Ощущение неловкости нарастало, но никто не поднимался со своих мест. Три взрослых человека сидели и разглядывали кучу медленно разлагающейся органики, а одно и то же произведение все играло и играло на повторе.

Тетечка, заглянувшая в третий раз, натренировано, уверенно уважительно подошла к безутешным от скуки родственникам и сказала, что ей очень жаль, но у них очередь. Люди за мраморными стенами продолжали дохнуть несмотря ни на что.

Все, кроме Эльвиры Ивановны, встали, отец отвязал какие-то тесемки внутри коробки. Зашли гробокопы, что ехали перед вами. Закрыли крышку. Щелкнули креплениями и, подхватив, понесли к автобусу.

За кладбищенскими воротами они погрузили ящик на медицинскую каталку и, придерживая руками, начали толкать ее по гравию. Ты нес венок с обтекаемой надписью.

Когда вы чуть опередили могильщиков, один из них, тот, что помоложе, окликнул вас, сказав, что это плохая примета, идти впереди гроба. Было все равно, но тем не менее ты остановился вместе с родителями. Вы подождали, пока, гремя и выбрасывая из-под колес щебень, проедет тележка, и послушно поплелись следом, безучастно осматривая могилы, что росли справа и слева от дороги. Тебе опять захотелось отлить.

После того как остатки вашей семьи испачкали руки в земле, три человека забросали могилу за полторы минуты, примерно столько же ушло на установку плиты, к которой ты прислонил венок с траурной черной лентой и золотыми буквами на ней.

― Помянуть бы надо, ― сказал самый суеверный из землекопов, стянув грязную вязаную шапку и прижимая ее к груди в фальшивом сожалении. Отец полез в карман, раскрыл бумажник и выдал ему пятисотенную.

― Благодарствую, ― сказал могильщик, натянул обратно головной убор и бражка, покидав лопаты на тележку, двинулась в обратный путь.

― Может, надо было больше? ― неуверенно спросила Мать.

Как будто это что-то могло изменить.

― Пойдет, ― только и сказал Отец, убирая портмоне во внутренний карман пальто.

Теперь, видимо, пришла пора помолчать на могиле. Выпустив шасси, над вашими головами снижался 747-й Боинг. Ты понимал, что женщина-бухгалтер сюда уже не придет, поэтому быстро досчитал в уме до сорока двух и сказал:

― Пора.

― Надо обязательно съесть три ложки, ― говорит Мать и накладывает тебе на тарелку рис, перемешанный с изюмом. Вы втроем выпиваете, не чокаясь, и приступаете к трапезе. Судя по вкусу, рис варили с медом.

― А что это значит? ― говоришь ты, съев положенное.

― Ой, Саш, я не помню. Обычай такой. Накладывай мясо, ― говорит она и передает отцу соевый соус.

Как-то так оно и происходит.

Вы выпиваете по второй. Ирригация сорокапроцентным раствором этилового спирта приводит лишь к заболачиванию местности. Ты идешь в свою комнату, выпиваешь рюмку чистого и закуриваешь, изучая в стеклопакете полупрозрачное отражение чьей-то декадентской хари.

По твоему возвращению на кухню рюмки уже были наполнены.

О мертвых либо, либо. Предкам, путем имперских усилий, удалось наковырять пару эпизодов, положительно характеризующих Эльвиру Ивановну. Ты молча вышел из-за стола, чтобы повторить спирт и никотин.

Сода, хозяйственное мыло, спичечные коробки с винтажными этикетками вроде: «Лотерея ДОСААФ», «не сушите волосы над зажженной плитой», «трезвость норма жизни» или «правильно производи подпил дерева». И все это ящиками. Я памятник себе воздвиг посредством торга. И еще внушительная стопка поощрительных грамот. А что сделал ты? Если перевести все написанное тобой в байты, выйдет по весу меньше половины любой из песен «Sex Pistols». А в плане культурного наследия? Сколько тебе дать лет? Дожить до восьмидесяти. До ста? Сможешь ли ты достойно воспользоваться предоставленным временем? Не верней ли прямо сейчас начать скупать мыло и спички?

Кто-то из них включил телевизор на новостном канале. В посуде плескалась водка. Похороны оказались пресным мероприятием. Как-то так оно, видимо, обычно и происходит. Ты, в принципе, мог и саботировать. Ты сделал это для родителей, чтоб внушить им веру в то, что в случае чего они будут сожжены по всем правилам. Уж точно не из-за наследства. Ты считаешь, что ждать смерти близких – это плохой бизнес. У тебя в любом случае никогда не хватит денег, чтоб оплачивать этаж в этом санатории для больных гипербулией. У Отца есть побочка после кризиса среднего возраста. У побочки имеется биологическая мать. Родная сестра отца, это не говоря уже о твоей матери, которая, скорее всего, переживет мужа. И если Батя не предусмотрел все в завещании, то будет забавно смотреть на их грызню. А тебя бы вполне удовлетворили бутылки из его бара и кресло-качалка.

Со столовой ложки, на которой возвышается сопка грибной икры, падает немного на белую скатерть, от места падения по накрахмаленному хлопку мгновенно расплывается жирный след, делающий ткань прозрачной. Ты поднимаешь свою рюмку свободной рукой, выпиваешь, возвращаешь на стол к двум еще полным и с удовольствием закусываешь.

― Завари мне, пожалуйста, чаю, ― обращаешься ты к матери и, вытерев губы бумажной салфеткой, покидаешь кухню.

Фафа стоит босыми ногами прямо посреди твоих кровавых каракулей и засохших кукурузных хлопьев, ты закуриваешь последнюю сигарету и набираешь Банкира. Номер сбрасывается. Но через несколько секунд ты принимаешь входящий.

― Привет, бандит, ― слышен в трубке его смеющийся голос.

― Как ваше «хотелось бы лучше»? ― спрашиваешь ты с иронией.

― Ха, хотелось бы лучше. Что звонишь?

― Сегодня, вроде, игра?

― Да, в семь.

― Ты мне контрамарку не сделаешь?

― За час до игры? Я, конечно, попробую, но ничего не обещаю, да – да, нет – сам понимаешь.

― Через сколько тебе позвонить? ― тушишь ты сигарету о подоконник.

― Я тебе сам позвоню.

― Тогда не прощаемся.

― Ага, давай.

Несколько лет назад Банкир выдал денег администратору «Платинум арена». Вопрос был спорный. При стабильном и высоком доходе у администратора имелось два не полностью погашенных кредита, и ему отказало уже несколько учреждений. Банкир побеседовал с ним о хоккее и дал добро. И хоть билеты в кассах разлетались за несколько часов, твой товарищ всегда мог достать парочку.

На кухне ты положил себе салата, кинул в чай льда и начал с хрустом перемалывать овощи. Пить больше не хотелось, пока. Но если с билетом не выгорит, ты обязательно сегодня нахуевертишься.

Ты почувствовал вибрацию в кармане джинсов.

― Получилось, ― начал он первым, ― три сотни.

― Ага.

― И давай встретимся без двадцати, где-нибудь у главного входа.

― Хорошо, без двадцати.

― Ты бы раньше сказал, что хочешь пойти. Дес в командировке, мог бы по его абонементу.

― Кто ж знал?

― Ладно, давай, до встречи.

― Ага, ― говоришь ты и вырубаешь связь.

Родители оценивающе смотрят на тебя. Мать спрашивает:

― Куда-то идешь?

― На хоккей.

― Леша звонил?

― Ага.

Кухня, поминки, трое, все молчат.

― Я один раз сходил, мне хватило. Я-то вырос на советской сборной. Фетисов, Макаров, Ларионов, эээ, ― оставив еще две фамилии не озвученными, он продолжает, ― а это, я скажу, какая-то лига «Э», подгруппа «Ю». Катаются по прямой, игры нет вообще, ― весело говорит отец.

Ты не споришь, играют они действительно неважно. Ошиваются в самом конце турнирной таблицы, все норовя скатиться в первую лигу. Если ты что и вынес из школьного курса истории – это то, что наемникам доверять нельзя.

Сегодня тебе не хотелось размазывать искусственные сопли с родственниками. Сидеть в сумерках кинозала или в прокуренном кабаке. Человеку удобней всего затеряться в толпе. Да и Банкира ты не видел уже с месяц.

― Тебе нужны деньги? ― спрашивает Мать.

― Нет. Парень один в командировке, так что я пройду по его абонементу.

Через два дня они улетали на Фиджи. То, что ты решил сходить на ристалище, могло трактоваться как: «не волнуйтесь, на вашем месте я поступил бы точно так же», а могло и нет.

Когда ты одевал шузы, мать вышла в прихожую и, достав из сумочки пять червонцев, протянула тебе.

― Возьми на всякий случай.

Дают – бери. Бьют – бери и беги. Небрежно кинув купюру к остальным, ты застегнул внутренний карман куртки, проверил свое отражение, сдернув с зеркала простыню, благоухающую стиральным порошком, потушил свет в прихожей и обронив: «развлекайтесь», вышел за дверь.

Довлатов писал: «Футбол и хоккей заменяют советским людям религию и культуру. По части эмоционального воздействия у хоккея единственный соперник – алкоголь».

Ты заметил его еще на подходах к «арене». Он скидывал в багажник свою куртку и пиджак. Когда ты подошел, Банкир надевал поверх рубашки с бордовой удавкой хоккейную майку.

― О, здорова, ― удивленно сказал он, просовывая голову через горловину атрибутики.

― Здравствуй, ― ты чувствуешь его уверенное и крепкое рукопожатие.

Банкир достает из «гомона» кусок картона.

― Место, конечно, не очень, но ты сядешь на Денисово, рядом со мной.

― Прекрасно, ― протягиваешь ты ему три листа.

― Ага, ― говорит он, расправляя и кладя их к остальным купюрам. ― Чего это ты вдруг решил на хоккей?

― Скучно. И тебя давно не видел, так что вот. Двинем, что ли?

― Да, рано пока, пусть масса пройдет. Что от тебя выхлоп-то такой? ― машет он кистью у своего лица.

― Новый одеколон.

― Да? Ты б поаккуратней им душился, ― улыбается он и закрывает багажник.

― Учтем, ― смеешься ты из бороды.

― Учти, ― засмеявшись в ответ, он ставит машину на сигнализацию.

Банкир – мечта женщин от шестнадцати до шестидесяти, ох, он может заставить их томно вздыхать. Высок, широк в плечах, лицо мужественное, но без чрезмерной брутальности. Одет неброско, но аккуратно. Не особенно густые волосы начали редеть, но это даже к лучшему. Слишком хорошо – тоже плохо. Одним словом, эталон каменной стены, за которую так не терпится многим фемидам. Он бы отлично смотрелся в офицерской форме, например, пограничника. Под цвет глаз. Капитанские погоны. Пистолет в кобуре, на предохранителе, но один патрон, вопреки инструкции, уже дослан в патронник. Рядом верный Ингус и столб в красно-зеленую елочку. Из-под козырька ладони сосредоточенный взгляд в сторону государственной границы. На замке. Враг не пройдет.

В городе заняться нечем. С деньгами, без – непринципиально. Люди из последних сил делают вид, что классно проводят время. Врут знакомым, как им было супер в этот weekend, те брешут алаверды. Ни один не скажет: «Я, в общем-то, зарабатываю деньги, выполняя работу, от которой не в восторге, и трачу их на то, что мне, в сущности, не нравится. Но со следующего месяца я перехожу в другой отдел, а это еще двадцать штук в год».

Хоккей – это дешево, жестко, патриотично и, может быть, даже покажут мельком по «Вести-спорт». В него играют настоящие мужчины, играют порой жестко. Бывает, что тестостерон так и плещется через борта, портя обувь сидящим в первых рядах. Но в плане быта эта игра интеллигентнее типового шахматного турнира. Никакой латентный сержант не будет дергать тебя за мошонку в поисках бутылок и банок. Никаких очередей в платные биотуалеты, переполненные чужими экскрементами. Никто не стоит ногами на твоем пластиковом кресле. Никакой вафел не запалит фаер и не прожжет тебе одежду. Ты, скорее всего, не получишь милицейским самотыком по хребту и не проведешь ночь в позе ласточки. Если для кого-то отсутствие всего этого – есть лишь бледный эрзац жизни, от которого отрезали самые сочные ломти, пусть купит билет на футбол.

У подножья лестницы с нами поздоровались, а у билетов оторвали контроль. На вершине, сразу за стеклянными дверьми, нас поприветствовали еще раз и, проверив ручными металлоискателями, пожелали приятно провести время.

Чья-то большая ложка только что размешала напиток в этом стакане, и теперь люди, подобно маленьким чаинкам, медленно кружились у самой поверхности, плавно уходя в осадок между пивом, хот-догами, туалетами и атрибутикой. Но, с каждой следующей секундой, их, под действием центростремительной силы, затягивало через многочисленные бреши в сторону пронумерованных мест.

Оставляя холодные шрамы на поле боя, носились поролоновые талисманы местной команды: уссурийский тигр и гималайский медведь. У одного в руках был флаг Хабаровска, у другого – символ команды соперников. Интересно было бы посмотреть на записи в их трудовых книжках.

Как показывала практика, языческие методы, даже помноженные на два, не работали. Основываясь на статистике, сегодня помочь «Амуру» могли бы только парочка человеческих жертвоприношений.

Стадо без особой толчеи организовывалось по секторам. Бараны тулили свои мясистые зады, обернутые тканью, на синий пластик. Чинно садились на редкий красный бархат бараны, возомнившие себя пастухами.

Преувеличенно бодро побежали на свои плацдармы две группы поддержки. Лениво начали выезжать на лед игроки обеих команд. Заиграл гимн страны. Ты не встал, не хуй. Ваши места находились невдалеке от одного из подразделений девчонок с помпонами. При фокусировке можно было различить их довольно неприятные лица с плохо наложенной косметикой, сведенные судорогой одной бесконечной улыбки. Все они могли гордиться своими тренированными телами, а вот приблизительно симпатичной можно было назвать только одну из пяти.

Истерично пропищал свисток, и игра началась. К концу первого периода счет был 0:3, после второго – команде закатили еще две банки «на сухую». Действо больше напоминало изнасилование мартышки слоном, анально. Сразу после эякуляции должен был раздаться липкий, мохнатый взрыв.

В перерывах между таймами, пока Банкир стоял в очередях за снедью, ты курил на улице. Из провианта он предпочитал чипсы со вкусом канцерогенов и чай с антиоксидантами. Чтоб, как говорится: «все при деле». Если он встречал кого-нибудь из знакомых, то они, наперебой, начинали хаять сегодняшнюю игру.

С началом третьей двадцатиминутки ты обратил внимание на то, что многие из зрителей уже ушли. Сетку ворот соперников осветил красный фонарь. Первый и последний раз за игру. Не прошло и минуты, как шайба залетела между ног вратаря в рамку хозяев. Этого публика стерпеть уже не могла. Болельщики, поминая ближайших родственников тренера и игроков, не дождавшись конца встречи, вставали и уходили. Вы досидели до конца только лишь из-за нежелания толкаться в проходах. Завершив матч, крякнула сирена.

― Да уж, ― сказал твой друг, вставая с места и направляясь к ближайшему выходу.

― Уж да. Причем полная.

Банкир разоблачается, небрежно кидая обратно в багажник майку с латинскими буквами и арабскими цифрами.

― Безобразно сыграли, лучше бы не ходили, ― качая головой, с досадой произносит он.

― Не стреляйте в мертвую антилопу, она скачет как умеет.

― Чем займемся? ― задает он вопрос не столько риторический, сколько неверно сформулированный. Правильно не «чем», а «где»?

Последнюю рюмку ты опрокинул уже два часа тому как, и выпить хотелось сильно. Но осознание скорой дозаправки надежно держало жажду под контролем.

― Может, в «BeerFest»? ― предложил Банкир.

― Пивом голову не обманешь, да и места свободного не найти.

― Мне завтра на работу, так что я сильно не буду.

― Я бы шашлыка захомячил.

― Ни фига себе, шашлыка. Шашлык это хорошо, но машину ставить надо.

― Поехали, по дороге разберемся, ― сказал ты и, открыв дверь, сел на пассажирское сиденье.

Было пасмурно и пронизывающе холодно. Бледная точка в небе наводила на мысль о гигантском увеличительном стекле в руке маленького садиста, склонившегося над муравейником. Зябкое дыхание зимы уже заползало под одежду, выдувая из биографии еще 365 дней. Сегодня ты больше смотрел на трибуны, чем на игру, рыскал по игрушечным фигуркам людей, ища ее. Просто так, ни зачем.

Не пристегиваться – принципиальная позиция Банкира. Ремень безопасности. Название прямо из «Властелина колец». Замок зажигания.

Из солидарности ты тоже не стреноживаешься. Пристегиваться – не по-пацански. Те, кто выживают после автокрушений, меняют точку зрения о мерах предосторожности, остальные – нет.

Магнитофон, периодически заикаясь, вращает диск. Давным-давно это называлось «кислотой», теперь обобщенно определяют как клубную музыку, «клубняк». Сейчас бы пробить головой лобовое стекло, пролететь над смятым в гармошку капотом, впечататься со всего маху в неровности кирпичной стены, получить перелом основания черепа. Иначе говоря, вместо прослушивания, весело провести вечер. Эта музыка. Многие из тех, кто называет себя диск-жокеями, не удосуживаются даже выучить грамоту. Ебать этих косолапых менестрелей в червона дышло, нот всего-то семь штук. Ты открываешь бардачок и начинаешь перебирать коробки с пластинками.

Сегодня ты против заведений, друг не настаивает.

В ближайшем супермаркете вы спорите об объеме бутылки. Сойдясь в конце концов на «0,7», покупаете сок. Насыщая мясо бисфенолом «А», микроволны плавят пластиковые контейнеры со свининой. Вы берете несколько коробок с салатами, одноразовую посуду и салфетки.

Вооружившись корзинами и тележками, покупатели бродят меж рядов, окрыленные, как сомнамбулы. С лицами, преисполненными страдания и отвращения, снимают они продукты с полок. Покупать, готовить, есть. Каждый день, по нескольку раз. Снова и снова. Все эти белки, жирки, углеводки. И так всю жизнь. Но только не после шести и не майонез. Тебе даже жалко на них жалости. Пачка крепких сигарет. Банкир расплачивается по карте, и твоя сиреневая купюра перекочевывает в его портмоне.

Темно. Слышно как Амур скребет своими отравленными водами песчаный берег. Постелив на сидение разорванный по шву пакет, вы организовали на нем импровизированный стол. Первая, вторая, салат. У Банкира краснеет лицо, он ослабляет узел на поводке и вид его становится более ублаготворенным.

Третья, четвертая, мясо. Вилки беспомощно гнутся об него, не желая исполнять свое предназначение. Вы смачиваете несколько салфеток водкой, протираете руки и устраиваете дни узбекской кухни в «Макдональдс».

Языки постепенно развязываются, и вы начинаете раскачивать стандартные беседы в попытках выйти на душевный разговор.

Мать болеет. Кирилл женился. У Деса движка полетела. Личная жизнь – ничего определенного. Работа.

Банкир работает шесть седьмых недели. Иногда ему приходится пахать и в день воскресный. О чем ему, собственно, еще говорить? Ты слушаешь. Без особого интереса, но и без желания прервать. Тебе так вообще не о чем рассказывать.

В бибике курить нельзя. Пытаясь ничего не опрокинуть, ты покидаешь уют велюрового салона. На сигарету уходит не больше двадцати секунд. То, что заполняет тело – не приятная тяжесть опьянения, а только возвращение к количеству промиллей, под которые ты заточил туловище за эти несколько недель.

― Уже покурил?

― Долго ли умеючи, ― хлопаешь ты дверью.

― Александр, нежнее, не холодильник, ― с улыбкой произносит он, но ты не пропускаешь мимо ушей нотки раздражения в его голосе.

― Прости, старик, с непривычки.

― Да ладно, проехали.

― Наливай.

Тара приближается к той отметке, когда нельзя с уверенностью определить, пуста или заполнена она наполовину. Ледяные песчинки, сумевшие забиться в обувь, раздирают застиранную ткань носков и уставшие ходить ноги. Фафа сидит за баранкой. Он, как ребенок, воображающий себя великим автогонщиком за рулем стоящей в гараже отцовской машины. В попытках обогнать запчасти, банки с маринадом, садовые инструменты, проеденные мышами мешки с сахаром, рулоны обоев, которые никогда не будут наклеены. Его руки напряжены и дрожат, цепко сжимая якобы трепещущий руль, он подается в сторону всем телом, входя в особо крутой вираж. Постаревший мертвый ребенок.

Досадно потрескивают в пальцах зеленые пластиковые стаканы. За окнами ничего, кроме тьмы и безобразных деревьев.

― Поставь еще раз, ― просишь ты, и Банкир, сидящий на переднем пассажирском сидении, выполняет просьбу.

Напоминая ему о потерянной мысли, ты дослушиваешь очередной рассказ до конца.

― Теперь твоя работа будет походить на программу «Обыск и свидание», только с судебными приставами и описью имущества.

― Можно и так сказать.

― Ну, за повышение.

― Ага, давай.

― Поставь, пожалуйста, еще раз, ― просишь ты, доставая из кармана сигареты.

― Сколько можно?

― А не надоедает.

― Давай позже.

― Ладно, пойду покурю.

Киноварь. Сорок тысяч километров целлулоидной пленки с фильмом «Броненосец Потемкин» переплавили, разведя костер под старой бочкой из-под дизтоплива. И полученной массой с грязным оттенком запекшейся крови ровным слоем просмолили окрестности, маскируя их от вражеских спутников. Оставив, впрочем, шесть освещенных окон разной формы и размера, соединенных между собой машиной. Да полную луну, привинченную к своей темной стороне, да света мертвых звезд пригоршню, да тление сигаретное, людям приятное, лошадям зело вредное.

― Что ж ты так хлопаешь? Надо, как любимую женщину, ласково, понимаешь, ласково, ― объясняет он.

― Бей бабу молотом, будет баба золотом.

― Ты давай без этих тут…

― Поговорок.

― Вот не надо, купи себе машину и хлопай молотом и золотом, и чем будет.

― Давай лучше еще раз.

С хлюпающего, склизкого звука найденной дорожки начинает играть песня группы «Demo» «Солнышко в руках». На немецком языке.

Купи машину? Твой комп отравляет планету не хуже какого-нибудь паркетника. Тебе некуда идти, не говоря о том, чтоб ехать. Повесить на себя еще один комплект жадных до денег ментов и маленькое гордое комьюнити углеводородных паразитов. Набить салон телами своих товарищей и отправиться отдыхать на море. Чтобы труп наверняка не всплыл, нужно привязать к нему груз, в три раза превышающий его массу. И неплохо бы вспороть живот, для того чтоб выпустить воздух. Торжественный спуск под воду – и за два часа среда смоет все отпечатки пальцев.

― Леха, сколько весишь? ― спрашиваешь ты, держа в руках стаканы.

― Я? Не знаю, сейчас в зал пока не хожу, так что, наверно, килограмм восемьдесят – восемьдесят пять. А что? ― спрашивает он, наливая водку.

― Просто думаю, может, мне тоже в зал походить. Поставь еще раз.

― А ха-ха не хо-хо.

― Да ладно тебе, ― говоришь ты примирительно, ― крайний.

― Давай лучше последний. Я смотрю, нравится тебе песня.

― Если бы нацисты победили в войне, она бы стала позывным на «KdF радио».

― Какое-какое радио?

― Не помню как расшифровывается, но переводится «сила через радость». Арийские корпоративные праздники, народные автомобили.

― Если б немцы победили, не было бы сейчас никакого радио, да и группы «Demo» – тоже.

Вы выпиваете. Он слишком часто смотрел фильм «Обыкновенный фашизм». С другой стороны, общество, рожденное экспансией, схлопывается от нее же. Вполне возможно, что, создай немчура ядерное оружие до конца войны, и земля бы сейчас походила на «квартирку Джо», только без Джо.

― «Восемь и восемь FM», ― говоришь ты преувеличенно бодрым голосом радиоведущего и достаешь еще одну сигарету, ― Вечное солнце в крепких арийских руках. Теперь мы вещаем и на Антарктиду.

Ты выходишь на воздух, прикрывая дверь как можно аккуратнее. В двадцати метрах от машины Фафа роет яму непонятно откуда взявшейся лопатой. Подходишь. Еще пара взмахов и он заканчивает, протягивает руку, и ты, схватившись покрепче за запястье, помогаешь ему выбраться. Вы молча стоите рядом у самого края, Саша, держась за черенок, упирается подбородком в его конец. Щелчком ты выбрасываешь окурок, и тусклый свет рассыпающихся искр на секунду выхватывает очертания тела, подпирающего животом дно могилы. Оно принадлежит молодому мужчине. И еще ты увидел шрам, старый, еле заметный, немного выше поясницы. Тот человек, что лежит сейчас на полтора метра вглубь нечернозема, без сомнения, ты. Повернувшись к Фафе, понизив голос до доверительной интонации, спрашиваешь, не скрывая горечи:

― Старик, тебе не кажется, что я потолстел?

Вернувшись в машину, ты, по запарке, опять слишком сильно хлопнул дверью.

― Александр, ― с укоризной тянет Банкир.

― Повар там ноги моет, ― отвечаешь ты отрешенно.

― Где?

― В компоте.

― Не понял, в каком компоте?

― В который не ссать, ― также безразлично произносишь ты, улыбаешься и протягиваешь стаканы.

― Все понял, ― хохотнув, начал дозировать он остатки пойла.

Задние двери пели голосом Земфиры, репертуаром альбома «Вендетта».

― Хорошая пластинка, ― обратился ты к Банкиру.

― Мне тоже очень нравится.

― Ты ж, вроде, не любитель?

― Попросил знакомого записать, там оставалось место, он на свой вкус.

― Сказочно.

― Что? А, да.

― Сделай погромче.

Влага покидает бутылки с акцизом. Праздник подходит к концу.

― Классная песня, ― говоришь ты, заедая остатками салата.

― Угу.

Банкир оценивает возможный осадок и, не выдерживая необходимой паузы, разливает остатки, скидывая бессодержательную бутылку через бомболюк приоткрытой двери.

― Спасибо, что пришли, спасибо, что ушли, ― опрокидывает он щекочущие капли, занюхивая синей манжетой.

― Приехали, конечная, ― достаешь ты сигарету.

Банкир жует «Орбит» без сахара, неиспользованный пластик аккуратно складируется про запас в багажнике. Открыв который, вы натыкаетесь на четверть бутылки «Hennessy X.O». «Я знаю точно вредное – не вредно».

Вы внимательно смотрите на бутылку, затем в глаза товарища, снова на коньяк.

― Неееет.

― Нет. ― подтверждает Банк.

― Определенно, нет.

― По-любому, ― твердо говорит он и закрывает багажник с чуть большим усилием, чем это необходимо по инструкции.

Лихо развернувшись, машина выбрасывает из-под колес фонтаны песка и пищевых отходов, а фары освещают босого человека, забрасывающего землей могилу. Б.С.Л.Х.С.Д.Д.

От места злоупотребления до платной стоянки пять километров. Плюс минус.

Как-то так обычно и бывает.

Укоризненно смотрит с иконки справа от стерео Николай Угодник. Покровитель цыган, мореплавателей, торговцев и просто Дед Мороз.

«Хочу повеситься» – доносится из многочисленных динамиков. Аккомпанирует им гул ветра, врывающийся сквозь приоткрытое стекло. На спидометре «130», но пейзаж за окном движется неторопливо и с достоинством.

«Хочу повеситься» – уже орут они. Мы и автомобили, что движутся по встречной, – красные кровяные тельца в артериях города. Днем – с трудом пробивающиеся сквозь холестериновые бляхи заторов, и, не встречающие преград, словно в молодых здоровых сосудах, – ночью. Ночь – молодость города, он распоряжается ей, как и подобает юным.

― На гайверов бы сейчас не нарваться, ― говорит Банкир больше самому себе.

Даже не скажешь, что он под хмелем. Просто «человек и пароход».

Не желая делать крюк, Банкир пробрасывает четыре колеса через двойную сплошную и оказывается перед металлической сеткой ворот. Пока ты куришь, он паркует «буцефала», поднимается по лестнице в бытовку охранника, расположенную на уровне второго этажа, и почти сразу же выходит из нее. Каждое следующее его движение все больше и больше выдает в нем пьяного. Как смертельно раненный пилот, он довел свой истребитель до аэродрома, совершил безупречную посадку, отрапортовал, приложив окровавленные пальцы к виску, и теперь ничего не мешает ему повалиться бездыханным на бетон взлетной полосы.

― По пять капель, на посошок.

― Да нет, наверное. Вставать рано, ― щурится он на свой «Rolex» с калькулятором.

― Время детское, давай по пиву. Угощаю.

― Вы так добры, вам хуй откажешь, ― еще раз смотрит он на часы.

― А я о чем говорю. Закрепим результат. Пойдем, короче.

Дольше, чем пиво, Банкир выбирает только закуску. В магазине узкие проходы и поэтому вы мешаете другим покупателям. Вот он, вроде, определяется, и упаковка белка почти оказывается в корзине, как в последний момент он дает отбой, вешает обратно на крючок, снимает другую и начинает исследовать уже ее. Теряя терпение, выхватываешь пачку из его рук и кидаешь на пиво.

― Давай завязывай, ― раздраженно говоришь ты.

― Сейчас, только фисташек возьму.

― Да ебаный в рот, ― хватаешь ты с полки пакет, ― такие пойдут?

Он ничего не говорит.

― Ну вот и чудно, ― швыряешь их в корзинку. ― Еще что-нибудь? Нет? Пойдем.

Касса ярко размалевана, как деревенская блядь, сопутствующими товарами, разложенными по Фэн-шуй. Жвачки, презервативы, тесты на беременность, батарейки, телефонные карты, девушка, которой пребывание в анабиозе нисколько не мешает в работе, зажигалки, сигареты, кофе «3 в 1», леденцы, стограммовые бутылочки с алкоголем, освежители дыхания. Вот только нет классического «детского орбита». Индивид может ежедневно поглощать по тысяче трупов из теленовостей, застрять на очередной ступени карьерной лестницы, смириться со своей гомосексуальностью, но вот в магазине кончилась резинка какого-то сорта, и он отчетливо понимает, что мир несправедлив, причем это не сбой системы, а произвол, заложенный непосредственно в генеральный план. Именно в такие минуты люди начинают интересоваться нелегальным рынком оружия и кустарным производством взрывчатых веществ.

Вы идете на площадь Славы. Передав пакет Банкиру, ты вскрываешь одну банку прямо на ходу и заливаешь дымящуюся урну своего нутра. Это почти похоже на то, что тебе было нужно. Подкуриваешь и нагоняешь товарища, который все это время не переставал идти.

Вы больше молчите, перебрасываясь время от времени ничего не значащими фразами, которые не тянут на разговор. Да и зачем слова, когда есть кир.

Холодно, светло и необитаемо. Несколько человек на остановке ждут оставшихся автобусов. Сморщиваясь от температуры, выскакивают люди из «дома радио».

Банкир ест кольца кальмара и кутается в свою куртку.

Запоздало он начинает интересоваться твоими делами.

― По-разному, ― отвечаешь ты, ― но всегда дурно.

Разговор не клеится. Вы немного говорите о хоккее. Он еще раз упоминает о свадьбе Кирилла.

― Дай бог, чтоб не последний, ― шутишь ты, но Банкир не въезжает.

Он спрашивает о трудоустройстве.

― Я сейчас немного занят для этого, ― говоришь как на духу.

― Чем же, если не секрет?

― Кое-что пишу, осталось немного, не хотелось бы бросать.

― Писатель, ― он произнес это так, словно медленно достал слово из расщелины между зубов и теперь, с пренебрежением, рассматривает его.

С детского сада по сей день твое окружение со всем возможным тактом внушает, что ты дебил, дурак, тормоз, идиот, имбецил. По-своему они желают тебе только добра, оберегая от губительных иллюзий. И, надо сказать, недалеки от истины. Но, видимо, ты не настолько ограничен, чтобы не впадать от этого в уныние. Странно, но наибольшее горе нам доставляют именно самые близкие. Первый круг всегда с удовольствием напомнит о прошлых неудачах и не без удовольствия предречет будущие провалы. Вот, наверно, почему народонаселение так прется от погребений, порождающих столько интенсивных и противоречивых эмоций.

С другой стороны, довольные не создают. Обезьяна, которая взяла в руки палку, была глубоко несчастна. Возможно, Адам недостаточно убедительно ответил на вопрос: «А этот фиговый лист меня не полнит, милый?» – после чего нас всех прописали в этой жопе.

У тебя нет никакого желания дискутировать о своем месте на книжных полках, тем более с человеком, не осилившим и «Теремок». Помимо прочего, писательство учит смирению. Когда видишь, какую убогую оболочку приобретают твои «выдающиеся» мысли, а из неизведанных измерений вырываются строчки сильные, гармоничные и самодостаточные, как кириллица на храмовых колоколах, наполняешься короткостью.

Банкир не читал ничего из того, что ты накарябал. Ты как-то пытался дать ему пару рассказов, но он был слишком занят. Слишком занят, чтоб потратить сорок минут на писанину своего друга-идиота. Да и как поверить, что человек, сидящий на одной с тобой скамейке, способен на нечто большее, чем блевануть себе на башмаки.

― По крайней мере, мне это помогает, ― говоришь, вытирая рот платком.

― В чем, например?

Сколько раз ты зарекался не вести подобных разговоров. Не утопить тебя в реке. Как тебе такой пример, дружбан? Почувствовать себя достаточно необходимым для того, чтоб жить. Не использовать дробовик с тем, чтоб перемещаться с последнего на первый этаж родительского дома, играя в «Qake 3 Arena», или выйти на улицу и сразиться во второй «Doom» вообще без кодов. Примеров валом.

― Не знаю, ― пожимаешь ты плечами, ― лучше понимать себя.

― Ну и что же ты понял? ― улыбаясь, спрашивает он.

Что тебе, жалко? Скажи, что занимаешься хуетой, порадуй человека. Он тебе даже пива за это купит. Ему это очень поможет, ну не капризничай. Скажи, что ты просто в очередной раз решил всех наебать, Гвоздь. Тебе ничего не стоит, а человеку радость.

― Знаешь, слова – это мусор, хлам, отрыжка цивилизации. Афера. Но, порывшись на свалке, при способностях и усердии, вероятно создать что-то стоящее. А иной говнюк так зарифмует «пидор» и «полупидор», что потом всю ночь не спишь, а в башке мысли, мысли.

― А у тебя способности или усердие?

― У меня? Я оттачиваю свое перо об бутылки со спиртом, трамбуя свои щи в полупереваренные харчи, ― выливаешь ты остатки банки в рот. ― Да и что мы тут собачимся не по делу? В курсе, Кирилл женился?

Как-то так оно обычно и происходит.

Банкир еще немного побухтел о пользе труда. Он высказал теорию о том, что если бы вы жили в каменном веке, охота была бы вашей основной обязанностью. В современном мире ходить на службу – это как охота. То, что необходимо для выживания.

Ты хотел возразить в духе Мюнхгаузена (того самого), что спекуляция – это не совсем то, что необходимо для выживания. Однако за этими кроманьонскими аналогиями, вдруг показалось, ты понял, что на самом деле твой друг имел в виду. Поборов желание поделиться своими соображениями, ты достал сигарету и начал терпеливо высекать огонь из замерзшей китайской зажигалки. Захотелось остаться одному.

Почему-то вспомнилась Эльвира Ивановна и ее никчемушные похороны. Несколько секунд ты размышлял, не рассказать ли новость Банкиру, но передумал. В противном случае тебе пришлось бы изображать поддельную скорбь в ответ на фальшивое сочувствие. 100 лет МХАТу.

― Знаешь, что такое Б.С.Л.Х.С.Д.Д.?

― Неа, ― сказал он, разламывая фисташковый панцирь замерзшими пальцами.

― Большая саперная лопата, хуйли стоишь, давай, давай.

― Понятно, ― говорит Банкир, даже не улыбнувшись. ― Может, тебе в местный «камеди клаб» пойти?

МОЖЕТ, ТЕБЕ ПОЙТИ НА ХУЙ? – вспыхнули красные неоновые буквы в твоей голове. Мимо прошагал одетый по форме служитель культа с бензопилой в левой руке и направился к лестнице рядом с вывеской «нижний храм». Площадь, которая, казалось, с трудом вмещала весь желтый свет, вырабатываемый фонарями, напоминала умирающего от гепатита. Собор смахивал на многоярусный праздничный торт, сверкающий глазурью. Фафы нигде не было.

Напротив, лоснясь мрамором, возвышалась стела, на которой красовались увеличенные копии наград и список фамилий под ними. «Славы», «Трудовой славы», «Гертруда» и две золотых звезды: с красной муаровой лентой и ее преемница с околышком в триколор. Золотая звезда Героя России. Почти половина вручена посмертно. Статистика. Разве не в том задача государства, чтоб свести к минимуму необходимость героических поступков? Под медалью девять строчек из металла. Не разобрать, просто линии в темноте. Сколько из них переплавили свои жизни в 21 грамм золота. Почему для того, чтоб одновременно жить и носить награду, нужно быть генералом?

Капли. Поначалу высыпают на брусчатке экземой, а уже через минуту покрывают ее ровным слоем.

― Пойдем уже, ― встает Банкир со скамейки и застегивает куртку.

― Да тут по баночке осталось, не торопись, ― твои то ли наполовину опущенные, то ли поднятые веки начинают размазывать огни.

― По пути выпьешь, ― твердо говорит он.

― Да нет, мужчина, я посижу еще.

― Пойдем, ― уговаривает он тебя, ― заболеешь. Ему, конечно, просто неохота идти одному.

― Я посижу еще, ― достаешь ты из шуршащего, наполняющегося влагой пакета предпоследнюю банку.

― Ладно, давай, созвонимся, ― подает он тебе руку.

― Думай обо мне, когда будешь брить ноги, ― говоришь, стискивая его ладонь.

― Давай, бандит, ― улыбается он, поднимает ворот, кладет пальцы в карман, разворачивается и уходит.

Социальные отношения переходного периода.

Вы познакомились с Банкиром в семнадцать, и чем больше хронометража наматывает ваше общение, тем заметней оно походит на затянувшуюся несмешную шутку. Не дружба, а непрерывный подвиг с оттенком самоистязания. Значок «За дружбу с Гвоздем 3-ей степени» посмертно.

Дождь усиливается, начинают вырисовываться контуры луж, из-за фонарей вода в них похожа на мочу.

Когда открываешь последнюю банку, ты уже полностью вымок. Твои зубы выстукивают аппаратом Морзе. Надо идти. Наверное, надо? Нет сил, нет желания, ничего нет. Ты пуст. Не дотолкать до заправки. Здесь и сейчас, сидя под проливным дождем, позолоченный электрическим светом, убитый алкоголем, ты смотришь на свою жизнь со стороны и ничего не видишь. Трудно отыскать черную кошку в темной комнате, особенно, если ты не знаешь, как выглядят кошки. Кажется, что заблудился, если возможно заблудиться, стоя на одном месте. Сколько уже? Вот уже два года ты ничего не делаешь и, мать его, это прекрасно. Как будто вокруг темнота, теплая темнота южной ночи с ее пьянящими ароматами. Ты кричишь в нее, но слышишь лишь звук своего голоса. Иногда может показаться, что чей-то крик доносится из темноты, время от времени может показаться все что угодно.

Достаешь из кармана телефон. Капли падают на экран и, скатываясь, выпячивают буквы, цифры, желтый конверт непрочтенного сообщения. Пишет нам древесная лягушка Кермит: Михаил Шолохов «Подонские рассказы».

Ты не можешь понять, находишь ли ты шутку смешной или нет, и решаешь подумать над этим завтра.

Жертвоприношение. Открываешь телефонную книгу, находишь запись «Банкир», выбираешь «удалить». Вы уверены? – спрашивает телефон. Так епть, – подтверждаешь ты.

Это действие не несет в себе и толики необратимости, при желании ты сможешь узнать его номер за три минуты, и все равно тебе немного грустно. Идеальное преступление. Ты только что убил себя. Банкиру посвящается.

Еще несколько лет он будет с помощью общей рассылки поздравлять тебя с Новым годом и Днем защитника отечества. Может быть, даже настучит в «Т9» несколько поздравлений ко дню рождения. Но однажды у него подрежут телефон, или полетит симка, и, восстанавливая контакты, он случайно забудет про тебя. Как-то так оно обычно и происходит.

Ты закрываешь глаза. Сосредоточиваешься на звуке миллионов падающих капель, немного напрягаешься и ощущаешь, как тепло, разлившись по паху, начинает течь вниз по правой ноге. Это, определенно, приятно, но быстро проходит, и теперь стало еще холоднее.

Вот так и становятся отщепенцами. Сегодня ты метишь свои штаны, завтра насрешь в рот мертвому постовому, а послезавтра начнешь торговать пылесосами «Kirby». Кривая падения. Где записываться?

Пиво кончилось. Можно просидеть на этой лавке до самого утра, заработать овеянное ореолом романтики воспаление легких и сгореть за пять дней. Однако дело это нескорое.

От пива одно расстройство, нужно добраться до квартиры, переодеться в сухое и подлечиться.

Поднявшись со второй попытки, ты, не торопясь, начал шагать по пузырящимся, будто закипающим, лужам оттенка спелой морошки. Оставшиеся сигареты отсырели и, пытаясь подкурить, ты лишь разломал их, испачкав руки в табаке и бумаге. Мокрая одежда холодом облегала тело и стягивала кожу, как заживающий шрам. От холода ломило виски. Ты шел медленно, не существовало такого места или человека, ради которого можно было бы ускориться, кроме того, промокнуть еще больше ты не смог бы при всем желании.

Похмельные, безникотиновые пробуждения – неприятнейшие моменты в жизни. Отслоив слипшиеся купюры, ты засунул одну в окошко круглосуточного ларька и, получив в ответ пачку сигарет, двинулся дальше.

Посмотрев на котлы, понял, что уже двадцать минут как не сегодня. Точное время сделало ужасное настроение чуть хуже. Когда часы бьют полночь, дед, что сидит на вахте, превращается в сволочь и запирает калитку. Единственная функция этой преграды – омрачать твои поздние возвращения подшофе.

Поднимая буруны, плавают туда-сюда личные авто. Ты доходишь до перекрестка. Осталось только спуститься вниз – и ты внизу.

Невозможно даже приблизительно предположить, каким бы ты вырос мудилой, если б, поступив в шестнадцать и окончив институт, начал бы прилежно считать чужие деньги с 9 до 18, с другой стороны и ты ни однажды не «русский сувенир».

Не оставляя надежд, ты тщетно дергаешь вниз металлическую ручку. Выдыхаешь и цепляешься за прутья, вставляя кроссовки в бреши решетки.

Досада. Чувство, когда ты все видишь, но не в состоянии ничего предпринять. Слышишь скрип соскальзывающей резиновой подошвы, ощущаешь нарастающее ускорение, зришь каждую неровность стремительно приближающегося асфальта, свои выставленные вперед руки, и, одновременно с глухим звуком падения, выключается свет.

Человек прямоваляющийся. Ты переворачиваешься на спину. Непосредственно над тобой какая-то из медведиц. Со стороны затягивающихся озоновых дыр, распарывая облака, к земле стремятся мириады капель. Некоторые из них бьют тебя в лицо, наполняют приоткрытый рот. Застилают глаза. Городская земля под тобой больно впивается в тело, не желая давать тебе покой. Ты думаешь о том, что каждый следующий дождь грязнее предшественника. Ты плачешь. Если не хочешь нарваться на человеческое участие, нет ничего лучше, чем плакать в ливень.

Все предметы исчезают, а твое тело обволакивает яркий свет.

― Эй, ты как там? – доносится хриплый, неприятный голос слева от тебя.

Поворачиваешь голову и видишь порезанную решеткой синагоги грузную человеческую фигуру. Разобрать черты невозможно из-за ксенонового фонаря, луч которого он направил тебе в лицо.

― Эй, слышишь меня? ― не унимается он.

По периметру «Храма обрезания господня» установлены видеокамеры, и, если они ведут видеозапись, не исключено, что ребе выложит твой кульбит на «YouTube».

― Все лехайм, папаша, ― задираешь ты руки с отставленными в стороны большими пальцами к небу.

― Нечего тогда разлеживаться, иди домой, ― выключает он фонарь, но не двигается с места.

В такие моменты тебя не покидает чувство, что у общества по тебе фантомные боли. Впрочем, Голем прав. Время пить «херши». Ты встаешь, делаешь несколько шагов, припадая на левую ногу, вводишь код, распахиваешь дверь и оказываешься в парадном. Через стекло видно каморку деда, переносной черно-белый телевизор работает на первой кнопке, старая перхоть спит на диване, за твоей спиной громыхает только что закрывшаяся броня. Охрана вздрагивает во сне и переворачивается на другой бок. Оставляя за собой мокрые следы, ты преодолеваешь шесть ступенек и вызываешь лифт.

Поднимаясь на свой этаж, наблюдаешь, как вода, стекая с тебя, образует на линолеуме грязную лужу. «Заработав тяжелейшее воспаление легких, захлебнулся в луже, упав с забора» – это бы вызвало фурор на краевом конкурсе некрологов.

В квартире тишина, нарушаемая лишь беспокойным храпом из родительской спальни и размеренным треском каминных часов. В предвкушении отпуска посреди прихожей стоят два чемодана, сиротливо зияющие пустыми внутренностями. Ты, стараясь не шуметь, идешь в ванну, где с трудом отрываешь от себя прилипшую одежду и вытираешься полотенцем.

Шаришь по карманам в поиске сигарет и огня. Голый и продрогший, подхватываешь на кухне стакан и двигаешься к отцовскому бару. Недолго думая, заполняешь емкость джином и, выключив везде свет, стараясь не налететь на что-нибудь в темноте, продвигаешься в свою комнату.

Пока загружается операционная система, ты прихлебываешь из стакана. Запах будоражит ноздри, напиток наполняет грудь теплом, а голову напрасными сожалениями. Из правого нижнего угла экрана ч/б Эдвард Нортон тычет розовым куском мыла. Ты открываешь папку «Моя музыка». Смотришь на ее содержимое, в эту ночь оно кажется тебе лицемерным. Пятьдесят гигов, десятки тысяч файлов. Если упорно покопаться, можно найти даже японское ска, но как отыскать хоть одну песню, которую хотелось бы послушать сейчас? Либо это не твоя музыка, либо это не ты. Пустота. В отсутствие альтернатив, без охотки запускаешь последний альбом «Smashing Pumpkins» и идешь взбодрить стакан можжевельником.

Последняя страница набрана нелепицей на английском. Непонятно, как такое могло произойти. Отличный шанс сделать лучше, чем было, если б только знать, что именно здесь написано.

Закуриваешь сигарету и, зажав «BackSpace», наблюдаешь за исчезающими буквами.

Какая-то високосная жизнь, – думаешь ты, аннигилируя свой напрасный труд. Мысль тебе нравится, делаешь глоток и прикидываешь, как бы ее удачней разместить в текстовом документе.

Как это все нескладно. Как бы так же стереть свою биографию и начать по-новой. Умереть и воскреснуть во имя свежих косяков. Бесполезно. Вытатуировать у себя на лбу и попробовать кого-то спасти. Зря. Загнать краской под кожу виска и попытаться спасти себя. Набить голову Брюса Виллиса на груди и спасти мир. Неизбывность. Тебе нужен еще стакан того же самого и новая татуировка.

Скорее, скорее.

Надувной матрас с визгом откатился к стене.

Да что же это. Где же это?

Судорожные, невнятные мысли летают в голове, задевая друг друга, как шарики в барабане теле-лото.

― Сейчас я, уже, ― скребешь ты ламинированный паркет давно не стриженными ногтями.

Проходит секунд двадцать упорного труда, прежде чем до тебя начинает доходить вся нелепость ситуации.

Ты поднялся, взял с клавиатуры пачку сигарет, высек огонь и впустил в себя дым.

Видимо, отрубился. Ты не видел сон, ты, скорее, слышал его. Заглушаемые стоны и крики людей из-под твоего лежбища. Однако эти вопли шепотом были так правдоподобны, так пугающе реальны, что ты, не раздумывая, бросился на выручку.

То, что тебе сейчас нужно: выпить еще стаканчик и поспать по-человечески.

 

Было холодно. Стало нечем дышать. Ты проснулся и увидел нависающее над тобой лицо Фафы. Из-за широко открытого рта казалось, его и без того заострившееся черты стали еще тоньше. Работающий компьютер окрашивал большие невидящие глаза бледно-голубым. Из его сгнившей пасти, воняя солидолом, обильно капала и попадала на тебя блестящая черная слюна, холодная и слизкая. Ты услышал хрип. Хрип был твой.

Его холодные руки, которые словно состояли из одних костей, сжимали твое горло. Ты чувствовал себя слабым и беспомощным.

Казалось, все литры крови, не имея возможности циркулировать, прилили к лицу, которое раздувалось аэростатом. Ты попытался сглотнуть от ужаса, но не смог. Начало темнеть.

Сопротивляясь, ты уперся руками в его голову, ничего подобного, с тем же успехом можно отталкивать бронзовые постаменты. Оставив попытку, ты вцепился в его хватку, без пользы пробуя просунуть свои пальцы под его.

Твое тело ниже шеи металось по простыне, словно живя отдельной жизнью. Это был конец. Все вдруг стало таким далеким. Слышно было лишь хрип и долбящиеся в стекло капли. Дико болела голова. И эта боль вдруг взбесила тебя, она почему-то показалась такой несвоевременной, а главное – несправедливой. Твои руки налились яростью (если ярость можно испытывать отдельными членами), и ты схватился за его запястья. Все было по-старому, ты продолжал, но ничего не менялось, и так прошла, казалось, целая вечность. Перед твоими глазами возникали, раздувались и лопались зеленые шары. И вдруг хватка дрогнула, еле заметно, но этого было достаточно. Медленно, по миллиметру, ты ослаблял его пальцы, до того момента, пока одним резким движением не разорвал их зажим.

Откатился с матраса и резко вдохнул. Тут же попытался встать на ноги, в глазах потемнело и ты упал, попробовал подняться и упал снова.

Шатало как при качке, но ты устоял на трясущихся ногах и по стенам побрел в удобства.

У того парня в зеркале были кровавые усы и красные, как у кролика, глаза. Он начал умываться. Как же страшно умирать. Как же страшно умирать. Ты дошел до комнаты, запер ее на ключ и вернулся в ванную.

Шумя и нагреваясь, текла по пластику ночная вода. Холодный кафель пола, на котором ты сидел, морозил яйца. В тот момент, когда ты смог разжать кисти Фафиных рук, ты понял, что кисти были твои. Главное, не уснуть до того как протрезвеешь. Саша стоял в пол-оборота и смотрел в маленькое слуховое окошко, на его лице играла самодовольная улыбка. Поднимался пар и пахло солидолом. Как же страшно умирать.

 

 

7

 

Облака. Ты смотришь, как гигантский кусок, изменяя очертания, перетекает всей своей пушистой тяжестью на запад. Смотришь уже часа два, сидя на балконе, закутавшись в одеяло. Он ни на что толком не похож. В голове нет даже намека на мысль, ты просто сидишь на коврике для йоги, куришь, пьешь биокефир и думаешь: «ОБЛАКА».

Спать ты еще не ложился.

Ночью принял пять упаковок активированного угля и с десяток чашек чаю. Израсходовал не меньше двух тонн воды, принимая по очереди горячие и ледяные ванны. А сейчас 18:00, каминные часы бьют шесть раз. Большая стрелка наверху, маленькая внизу, ты сидишь и думаешь: «ОБЛАКА КЛЕВЫЕ».

Примерно в полдень твоя прямая кишка изрыгнула полный унитаз чего-то черного с зеленоватым оттенком. Воняло это так, что и дерьмом не назвать. И вот ты потягиваешь кисломолочное в безуспешных попытках восстановить микрофлору. В тебе как выкопали туннель «рот-жопа»: все, что попадает в организм, тотчас просится наружу.

«Абстинентный синдром», – думаешь ты умное словосочетание внутри головы. Пропаганда пугает потенциальных потребителей опиатными кумарами. Но это пустышка. Наподобие того, как человеку в состоянии гипноза прикасаются к руке пластмассовой линейкой и говорят, что это раскаленный метал. Наверно, больно, но почти безопасно.

Ужаленные умирают не от отсутствия, а от продукта. Вот на этиловых отходниках перекинуться – как нехуй срать.

Там, в двух кварталах отсюда, взмыл в небо красный шарик в форме сердца. Он поднимается все выше и выше, трепеща на ветру золотой ленточкой. И эта маленькая красная точка, как что-то единственно стоящее, на пять минут заслоняет собой дома, облака и небо, пока не пропадает где-то в высоте.

«Экзистенциальный вакуум», – думаешь ты. Ангедония. Пусто. Не так плохо физически, это пройдет, как внутри, хотя это тоже пройдет. Надо найти зачем и сделать что-нибудь. Докурить и начать.

Ты тушишь сигарету и поднимаешься.

Стоя на лоджии, оглядываешь комнату. Пещера Бэтмена – ни дать ни взять. Тебе искренне не хотелось бы водить знакомство с ее постояльцем. Если бы только это было возможно.

Ты скидываешь одеяло на бурчащий холодильник, выходишь и закрываешь помещение на ключ.

В санузле ты стараешься изо всех сил, но все что у тебя выходит – какая-то маловразумительная слизь. Ты подтираешься персикового цвета бумагой с запахом персика. Смываешь и подходишь к зеркалу.

Твое лицо кажется достаточно широким, но это исключительно из-за бороды. Грязно-рыжей, как и волосы на голове, сальные, скатавшиеся, давно не стриженные. Твое тело усохло и вытянулось, появились ребра и жилы, прятавшиеся раньше под небольшими жировыми запасами. Синяки, кровоподтеки, ушибы, ссадины разукрасили поверхность. Твое отражение похоже на мученика с православного календарика.

Показываешь язык зеркалу, он черный и обложенный.

Ногти на твоих руках так давно не стрижены, что начинают загибаться. Некоторые из них обломаны. Ты смотришь на них и думаешь: «НОГТИ» и «ДАВНО».

Ты включаешь воду в раковине и несколько минут смотришь на нее и думаешь: «ТЕЧЕТ».

Закрываешь кран и думаешь: «НЕТ».

Долго смотришь в свои отчаянно голубые глаза.

Берешь майку из грязного белья, заползаешь в нее и идешь на кухню.

Мать и отец сидят за столом и смотрят новости. Ты открываешь холодильник. Наклонившись и держась правой рукой за дверцу, смотришь в жерло, ожидая, что от вида припасов захочется есть. Вид рефрижератора, набитого хавкой, вводит в транс, но не вызывает голода. Из-за того, что он открыт достаточно долго, ледник начинает издавать равномерный писк. Нажимаешь кнопку на сгибе двери, агрегат замолкает, и ты продолжаешь пялиться в его недра. Краем глаза видишь, как «штрихи» оборачиваются, и мать что-то говорит. Ее голос звучит как аудиокассета, которую зажевывает магнитофон. Ты не спишь почти двое суток, отгораживаясь от окружающего мира наматываемым с каждым часом слоем изоляции. Слова, потерявшие свою скорость в пути, долетают до тебя плохо прожеванной, размагниченной кашей. Однако ты примерно знаешь, что она сказала.

― Нет, спасибо, я просто чаю попью, ― говоришь ты и идешь к бойлеру, нажимаешь на кнопку, чтоб довести температуру воды до сотни.

За спиной голос отца, более резкий, но такой же неразборчивый. В то время пока он говорит, ты доходишь до шкафа с посудой, берешь из него чашку и возвращаешься к бойлеру. Родственник продолжает вещать, ты понимаешь значение некоторых слов. Берешь ситечко и засыпаешь в него черный чай. Отец продолжает свою трескотню. Поворачиваешься, улыбаешься и, изо всех сил напрягая слух, пытаешься понять, о чем он. Ты это знаешь и так, но вдруг он разучил новый номер. Просим.

― …слышишь меня? Я тебе тысячу раз говорил не брать мое спиртное. Вот как тебя оставить одного в квартире? И почему комната заперта, почему я в своем доме не могу попасть, куда мне надо? Ты знаешь, я долго могу терпеть, но моему терпенью приходит конец.

«Старую собаку новым фокусам не обучишь». 90% грязи на руках находится под ногтями. Наступают холода и надо срочно нарастить подкожный жир. Ну, выпустил немного джина из бутылки, невелика трагедия. Телетекстом проезжают в твоей голове мысли.

Ты наливаешь кипяток в чашку и, пока он заваривается, говоришь:

― Новости при регулярном просмотре вызывают ложную уверенность, будто смотрящий влияет на какие-то процессы. Вооружают предупреждениями. Вполне достаточно смотреть лишь итоговый выпуск раз в неделю. Все равно самое важное остается за кадром, – ты приподнимаешь ситечко над чаем, даешь остаткам стечь, и, оставляя несколько капель на столе, кладешь на блюдце. Затем идешь к раковине за тряпкой, в этот момент он опять спрашивает:

― Ну так что, зачем все-таки дверь закрываем?

Когда тебе было лет одиннадцать, вы ехали с отцом в только купленной машине. Было видно, как гордится покупкой предок. Желая угодить ему, ты задал вопрос, начав его словами: «а в твоей машине», на что он одернул тебя, сказав, что машина не его, а ваша.

Ты также помнил, как он рылся в содержимом твоих ящиков, крича в истерике, что здесь ничего твоего нет, что все, включая тебя, его собственность.

Твой отец ни в коем случае не лицемер. У вас все общее, но если тебе что-то нужно, это моментально становится только его.

Наши родители сразу рожают себе заложников. Мир болен, и имя болезни – Стокгольмский синдром. Ты на этот журнал не подписывался. Вы не заодно.

― Любимые родственники, ― говоришь ты медовым голосом, ― ради вас невозможно жить, право слово. Ради вас можно только сдохнуть.

Ты берешь чашку с чаем и выходишь с кухни, останавливаешься в дверях и, не оборачиваясь, говоришь, ― кстати, не советую кому-нибудь оказаться на моем иждивении.

За своей спиной ты слышишь, как отец громко говорит:

― Не волнуйся об этом, сынуля.

О, нет, старый, это тебе надо об этом волноваться.

С ведром воды, над пенной шапкой которой поднимается пар, и шваброй ты идешь в свою комнату. Тут разве что никто говном в стены не кидался, но, судя по косвенным признакам, был недалеко от этого. Запираешь дверь изнутри, ставишь инструмент на пол и снимаешь постельное. Сдуваешь матрас и оттаскиваешь его на балкон. Плещешь водой на размазанную кровь и хлопья, включаешь компьютер. Пока он прогревается, относишь скрученное комом белье в ванну. На кухне родители о чем-то спорят, но ты не прислушиваешься. Рядом с раковиной ты оставил кружку, прихватываешь ее и тряпку для пыли.

Вода реанимирует присохшее к полу, наполняя комнату тошнотворной вонью, пока ты выбираешь музыку и пьешь чай. Нужно что-нибудь жизнеутверждающее, а не это биполярное аффективное расстройство, широко представленное в папке «моя музыка». «Морская»? Очень даже может быть.

Ты начинаешь вытирать пыль с подоконника. В дверь стучат, ты не обращаешь на это внимания, только делаешь музыку громче.

Ибо сказано в библии: «почитай отца и мать», но тебе как-то ближе «зуб за зуб». Эту книгу писало много людей долгое время, в ней можно найти все что угодно на самый взыскательный вкус. Например, найти Иисуса. Правда, ты так и не смог. Этот парень, без дураков, бессменный чемпион Вифлеема по пряткам.

― Я мою полы, это не потерпит десять минут? ― кричишь ты, и стук прекращается.

Твои руки, сжимающие рукоятку швабры, заметно трясутся, поры освобождают тело от влаги, солей и минеральных соединений, во рту пересохло, голова приятно кружится.

Arbeit Macht Frei.

Примерно в это же самое время Эльвира Ивановна протягивает вахтеру сильно потертую красную книжицу. Тот, въедливо, не торопясь, проверяет своевременность взносов и, не найдя нарушений, отдает документ, достает ключ, со скрипом вставляет его в замочную скважину, надавливает плечом на одну из створок райских врат и говорит, обращаясь к бабке:

― Я сколько раз говорил начальству, невозможно работать, заменить бы надо, но куда там, занятые они очень, в бога душу мать.

Ну, то есть ты так думаешь.

Страницей журнала блестит еще влажный пол, ты медленно продвигаешься от окна к двери. Кропотливо вымываешь кровь из расцарапанного ночью ламината.

Северные шаманы, помимо всего прочего, используют для общения с духами огненную воду. Могло ли случиться так, что ты не просто помешался, а, планомерно заливаясь, алкоголь растворил на время тонкую грань между мирами? Как бы то ни было, на буз наложено эмбарго на неопределенный срок. Это не будет похоже на прежние твои подвязки. Ты не станешь считать дни по листам отрывного календаря. Пить умеренно – не твоя сильная сторона, и, если не остановиться, события этой ночи повторятся вновь и, возможно, с более печальным результатом.

Ты переставляешь елку и моешь под ней. Вытираешь пыль с холодильника. На нем лежит книга Веллера «Все о жизни». Построить храм и разрушить храм – действия с одинаковым зарядом, но разными знаками. Плюс и минус. Надо только разобраться у какого деяния какой.

Небольшая пауза между песнями заполняется малиновым звоном бутылок. Надо понимать, родители составили их в картонные коробки и переносят в свою комнату.

Как дети, право слово.

На лоджии много мертвых божьих коровок. Они валяются на полу, усыхая под своей конопатой броней. Но кое-кто из племени еще ползает по потолку и стенам, перебирая тощими лапками. Скоро павшие начинают дрейфовать в ведре с почерневшей водой.

Потерять себя и найти себя.

Тебе хочется курить, но